— Родовые вещи Ладожских, находящиеся в доме Воронцов, подлежат описи. До завершения дела их хранение переходит к Высокой канцелярии.

— Родовые вещи — это украшения?

— Не только. Печати, ключи, договорные грамоты, наследственные знаки.

Слово “ключи” легло на стол тяжелее остальных.

— Родовой ключ тоже?

Милорад посмотрел на Аскольда.

Генерал ответил сам:

— Да.

Я откинулась на спинку кресла.

Вот она, настоящая цена развода.

Не платье, не спальня, не имя жены. Меня хотели вывести из дома, отрезать от защиты, забрать доступ к архивам и передать родовые вещи канцелярии. Если среди них был ключ Ладожских, о котором говорилось в нашем паспорте мира и намеках прежней Дарины, то развод становился не семейным решением, а юридической операцией.

— Кто настоял на передаче родовых вещей в канцелярию? — спросила я.

Белозар ответил:

— Это обычная мера при обвинениях в подлоге печати.

— Обычная мера должна иметь номер распоряжения.

Милорад едва заметно кивнул и подвинул мне другой лист.

— Распоряжение Остромира Кленецкого. Заверено двумя старшими писарями.

Я взяла линзу.

Не торопилась. Не стала сразу бросаться на подписи, хотя очень хотелось. Сначала общий вид. Бумага. Сгибы. Волокна. Линия текста. Потом дата. Потом печать.

В моем мире люди часто искали ошибку там, где стояла подпись. На самом деле ошибались чаще в скучных местах: в датах, регистрах, служебных пометках, номерах приложений. Подделыватель заботился о красивом лице документа и уставал к краям.

Здесь тоже.

— Когда погас Северный маяк? — спросила я.

Аскольд ответил сразу:

— На рассвете девятнадцатого дня Стылого месяца.

— А когда, согласно делу, я передала приказ на смену кристаллов?

Милорад нашел нужную строку.

— Восемнадцатого дня, после восьмого вечернего звона.

— Когда ограничили мою родовую печать?

Белозар напрягся.

Я уже увидела ответ.

— Семнадцатого дня Стылого месяца, второй звон после полудня, — прочитала я. — То есть за сутки до приказа, который я якобы заверила этой же печатью.

В кабинете стало тихо.

Тишина была другой, чем вчера. Тогда люди не знали, что делать с вспышкой магии. Сейчас они знали, что делать с датой, и именно поэтому молчали.

Аскольд подошел ближе.

— Покажите.

Я развернула лист к нему.

— Если печать рода Ладожских была ограничена семнадцатого дня, она не могла свободно заверить военный приказ восемнадцатого. Если ограничение не мешало ей заверять такие приказы, оно бессмысленно. Если мешало, приказ невозможен. Если распоряжение об ограничении появилось после, дата подделана.

Белозар побледнел, но быстро нашел голос:

— Ограничение могло быть частичным. Родовая печать сохраняет бытовые функции, но блокируется в судебных и имущественных вопросах.

— Смена кристаллов у пограничного маяка — бытовая функция?

Он не ответил.

Милорад прикрыл рот ладонью. Не улыбался. Но, кажется, очень хотел.

Аскольд взял лист, посмотрел на дату, потом на Белозара.

— Почему это не было отмечено вчера?

— Генерал, я не готовил обвинительный свод. Мне передали выдержки и разводную грамоту.

— Но вы знали, что печать ограничена.

— Я знал, что есть распоряжение. Не видел полного дела.

— Удобная слепота, — сказала я.

Белозар резко посмотрел на меня.

— Госпожа, вы в опасном положении, чтобы оскорблять представителей закона.

— Я не оскорбляю. Я описываю. Слепота, которая появляется только в нужный момент и только у нужных людей, обычно очень удобна.

— Дарина, — сказал Аскольд.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Продолжайте по документам.

Не “замолчите”. Не “извинитесь”. Именно продолжайте.

Хорошо.

Я вернула себе лист и снова взяла линзу.

— Дата вписана позже основного текста.

Белозар устало закрыл глаза.

— Это невозможно определить без печатной лаборатории.

— Возможно, если не смотреть только на то, что вам велели видеть.

Я повернула лампу так, чтобы свет лег сбоку. Бумага стала рельефной. Чернила в основном тексте впитались глубоко, края букв слегка расплылись в волокнах. Дата стояла темнее и суше. Там, где перо писало “семнадцатого”, линия ложилась поверх тонкой серебристой пыли, которой, вероятно, закрепляли документ после заверения.

— Видите? — спросила я Милорада.

Он наклонился. Потом взял вторую линзу из ящика, долго смотрел и выпрямился уже без тени насмешки.