Радана Берестова оказалась женщиной лет тридцати пяти, высокой, крепкой, с темно-русыми волосами, собранными в узел. На ней было простое серое платье и кожаный пояс с маленькими футлярами. Лицо спокойное, глаза внимательные. Она не суетилась, не охала, не изображала заботу. За это я сразу стала относиться к ней лучше.

— Госпожа Воронец, — сказала она. — Генерал велел осмотреть вашу печать.

— А если бы не велел?

Радана задержала на мне взгляд.

— Я пришла бы сама. Просто тогда мне пришлось бы спорить со стражей у вашей двери.

Ответ мне понравился.

Я села у окна и протянула руку. Радана не схватила запястье сразу. Сначала посмотрела, потом положила рядом на стол тонкий белый платок.

— Можно?

— Да.

Ее пальцы были сухими и теплыми. Она коснулась кожи вокруг серебряного знака, потом нахмурилась. Не как человек, увидевший загадку. Как человек, увидевший подтверждение неприятной догадки.

— Болит?

— С ночи. Сейчас меньше.

— Жжение было?

— Было. После того как печать вспыхнула в зале.

Радана подняла глаза.

— А до этого?

Я вспомнила серую полоску, слабость, обрывки чужого страха.

— Не знаю. Помню плохо.

Она не стала изображать удивление. Просто кивнула, будто такой ответ тоже был симптомом.

— Что с печатью? — спросила я.

— Она проснулась.

— А до этого спала?

— Ее удерживали.

Слово прозвучало слишком спокойно для такого смысла.

— Лекарством?

Радана посмотрела на Бориславу. Та стояла у шкафа и делала вид, что разбирает платья, хотя слушала каждое слово.

— Борислава останется, — сказала я.

— Это ваше право.

— Тогда отвечайте.

Целительница убрала руку и достала из футляра тонкую стеклянную пластинку. Поднесла к моему запястью. Серебряный знак дрогнул слабым светом, а серая полоска рядом, наоборот, потемнела.

— Это не обычное лекарство, — сказала Радана. — Печать рода нельзя просто заставить молчать отваром. Можно ослабить человека, нарушить отклик крови, сбить память тела. Но то, что я вижу, похоже на работу с внешним замком.

— С замком?

— Чужая воля легла поверх вашей. Ненадолго, но достаточно, чтобы печать не отвечала на ложь.

Я медленно закрыла пальцы в кулак.

В моем мире подделывали подписи. Здесь подделывали возможность возражать.

— Кто мог это сделать?

— Тот, у кого есть доступ к канцелярским лекарям и правовым печатям.

Она не назвала имя. И правильно сделала. В комнате с тайным проходом лишние имена могли стоить дорого.

— Вы говорили с генералом об этом раньше?

Радана убрала пластинку в футляр.

— Говорила, что вас лечили неправильно.

— А он?

— Приказал мне продолжить лечение и запретил канцелярскому лекарю приближаться к вам без его разрешения.

Я не ожидала этого.

Мой образ Аскольда Воронца как мужчины, который поверил бумагам и решил избавиться от неудобной жены, только что получил неудобную деталь. Он не поверил мне. Возможно, даже не хотел верить. Но чужого лекаря все же отстранил.

— Когда это было?

— На третий день после возвращения генерала с границы. Вы почти не приходили в себя.

— Я была без сознания?

— Не все время. Иногда говорили. Иногда не узнавали людей.

В груди стало холодно.

— Что я говорила?

Радана смотрела на меня несколько секунд, будто решала, имею ли я право знать слова женщины, телом которой теперь жила.

— Вы повторяли: “Печать не моя”. А потом просили никого не пускать к синей шали.

Борислава тихо всхлипнула и сразу прикрыла рот ладонью.

Я не обернулась. Если посмотрю на нее, она расплачется. А мне сейчас нужны были не слезы, а устойчивость.

— Что вы мне дадите? — спросила я.

— Ничего, что меняет память или сон. Только укрепляющий настой и мазь для кожи. И совет.

— Какой?

— Не позволяйте снова ставить на вас канцелярскую печать без свидетелей со стороны дома Воронцов. И не оставайтесь с Остромиром Кленецким наедине.

Вот имя наконец прозвучало.

Я запомнила интонацию. Радана не боялась Кленецкого как слуха. Она боялась его как человека, чьи методы видела.

— Спасибо.

Она немного удивилась.

— За что?

— За точные слова.

Радана закрыла футляр.

— Точные слова редко нравятся тем, кто привык к удобным.

— Я заметила.

Она впервые почти улыбнулась.