— Да.

— Кто?

— Радана определит свежесть воска. Милорад сверит состав с тем, что есть в старых делах канцелярии. Я проверю, кто имел право на такие пломбы в доме.

— А если право было у всех, кто пришел с Кленецким?

Он посмотрел на меня.

— Тогда я узнаю, кто из них был здесь ночью.

— Ваша уверенность впечатляет.

— Это не уверенность.

— А что?

— Обязанность.

Он сказал это без красивой тяжести. Просто назвал вещь так, как привык. Наверное, для него обязанность действительно была не позой, а основой жизни: как порядок в карауле, как замок на оружейной, как снег за северной стеной.

Это не делало его безопасным.

Но объясняло многое.

Милорад дописал последний акт и поднялся.

— Генерал, я распоряжусь подготовить малый архив. Госпоже Воронец понадобится стол, лампа с боковым светом, чистые листы и перчатки для работы с закрепленными бумагами.

— Сделайте.

— И, если позволите, уберите из архивной залы всех, кто считает, что обвиняемая женщина заразит документы одним присутствием. Они будут шептаться, ронять папки и портить мне настроение.

Аскольд посмотрел на него сухо.

— Вы слишком давно служите дому Воронцов, Милорад.

— Поэтому знаю, где у нас прячется глупость.

Правник поклонился мне чуть заметнее, чем в начале разговора, и ушел. Белозар проводил его взглядом, словно завидовал даже такой свободе.

Я поднялась.

— Теперь архив?

— Теперь дом.

— Дом?

Аскольд подошел к двери, но не открыл ее сразу.

— Служебный проход у ваших покоев был вскрыт. Пока я не знаю, кто и как перемещался внутри, я не поведу вас коротким путем через внутренние коридоры. Пойдем через главный двор и западную галерею.

— То есть вы покажете всем, что я еще не под замком.

— Я покажу всем, что вы под защитой.

Разница была существенной. Но только на бумаге. В коридоре чужие глаза часто читали не то, что написано, а то, что им выгодно видеть.

— Защита и надзор выглядят похоже, когда человек не выбирал ни того, ни другого.

Он открыл дверь.

— Тогда смотрите внимательнее, Дарина. Сегодня вам пригодится умение различать.

Я вышла первой.

Не потому, что он уступил дорогу из вежливости. Скорее потому, что хотел видеть, как я иду, не шатаюсь ли, не прячу ли руку, не пытаюсь ли свернуть туда, куда нельзя. Я чувствовала его взгляд спиной почти физически, но не ускорилась.

Коридор за кабинетом был уже не жилым, а служебным. Меньше резьбы, больше камня. Узкие окна, медные светильники, стражники у поворотов. На стенах — карты северных земель и деревянные таблички с названиями постов: Ледяной Заставы, Белого Перевала, Северного маяка.

Я остановилась у последней.

На табличке были вырезаны два слова. Никакой траурной ленты, никаких цветов, никакого видимого следа трагедии. Просто название, которое теперь лежало между мной и каждым человеком в этом доме.

Северный маяк.

— Там погибли сколько? — спросила я.

Аскольд остановился рядом.

— Девять человек.

Девять.

Не “люди”. Не “потери”. Девять.

Я заставила себя не отвести взгляд от таблички.

— И все считают, что из-за меня.

— Многие.

— А вы?

Пауза была короткой, но честной.

— До вчерашнего вечера я считал, что вы подписали приказ, который запустил цепь ошибок.

— Не ответ.

— Да. Я считал, что вы виновны.

Сказать это ему было нетрудно. Услышать — тоже, как ни странно. Хуже было бы, начни он сейчас изображать сомнения задним числом.

— А теперь? — спросила я.

— Теперь я вижу, что кто-то очень хотел, чтобы я так считал.

Это был не комплимент моей невиновности. Не доверие. Но и не прежний приговор.

Я кивнула и пошла дальше.

У выхода в главный двор нас встретил холод.

Он ударил сразу, резко, без предупреждения. Плащ мне подали уже у дверей; тяжелый, на меху, с застежкой в виде крыла. Борислава, видимо, успела распоряжаться быстрее, чем я думала. Я накинула его на плечи, и все равно мороз добрался до кожи через ворот платья.

Двор дома Воронцов оказался широким и строгим, как военный плац.

Черный камень под ногами был расчищен от снега до гладкой поверхности. По краям стояли фонари с синим огнем. За ними поднимались стены крепости, башни и крытые переходы. Внизу, у казарм, тренировались люди в темной форме. Удары деревянных мечей, короткие команды, звон металла из оружейной — все складывалось в рабочий ритм, в котором мне не было места.