— Я поручусь, — повторил граф. Теперь в его голосе появилась сталь. Холодная, тонкая, как лезвие бритвы. — Леди Анна находится под моей личной защитой. И под моим поручительством. Если вы, лорд Эстель, сомневаетесь в её порядочности — вы тем самым сомневаетесь в моей.

Тишина стала плотной, как стена.

— Я… я не хотел… — залепетал лорд Эстель.

— Умные люди обычно не хотят того, о чём потом жалеют, — перебил граф. — Вы умный человек, лорд Эстель?

— Я… да… то есть…

— Вот и отлично, — граф улыбнулся. Зубы сверкнули в свете зала. —Он повернулся и пошёл к Анне. Лорд Эстель остался стоять, бледный, с открытым ртом. Придворные переглядывались, но никто не смел издать ни звука.

Леонард взял Анну за локоть — вежливо, не больно, но так, чтобы не вырвалась. Он наклонился и тихо, что бы слышала только она заговорил с ней:

— Всё в порядке? — сказал он, и в его голосе не было обычной насмешки. Только усталость.

— Да, — ответила Анна.

— Ненавижу, когда трогают моё.

Анна замерла. Внутри что-то ёкнуло — не от радости, от странного, липкого чувства, которое она не могла распознать.

— Ваше? — переспросила она. — Я не вещь.

Граф посмотрел на неё. Усмехнулся — не той, ленивой, а короткой, почти печальной усмешкой.

— Моё подопечное лицо, — поправил он. — Не спутайте. Вы — под моей защитой по приказу магистра и короля. Если с вами что-то случится, мне придётся отчитываться перед Форином. А с ним ссориться — себе дороже.

— Так вы не ради меня. Ради себя.

— Разумеется, — он кивнул, не моргнув. — А ради кого же ещё?

Анна смотрела на него. На его лицо — бесстрастное, закрытое, с застывшей полуулыбкой. На глаза — спокойные, холодные, но где-то в глубине — то самое, что она видела ночью? Или ей показалось?

— Спасибо, — сказала она наконец. — Всё равно. Спасибо, что заступились.

— Не за что, — ответил граф и отошёл к колонне, снова скрестив руки на груди.

Анна стояла в центр зала, где советник Корбин, нервно откашлявшись, продолжил зачитывать бумаги. Она отвечала на вопросы — про имя, возраст, мир, профессию. Не смотрела в сторону графа. Но чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий.

Он заступился, — стучало в голове. — Почему? Не ради Форина. Форин даже не узнает, если бы он промолчал. Он заступился, потому что…

Я часть его личного образа, но он ко мне не имеет никакого отношения. Наоборот, он сам зачем-то связал нас перед знатью.

Потому что что?

Потому что ему не всё равно? Потому что он не выносит, когда кого-то унижают? Потому что он сам когда-то был унижен — и помнит?

Или, чтобы произвести впечатления? Этого она не знала. Поскольку отец её поступал иначе в подобных ситуациях, он винил мать: «Да, ты действительно сегодня неряшливо выглядишь»; «вот видишь, даже посторонние замечают, как ты себя ведёшь?»; «ты всегда втягиваешь меня в проблемы. Почему ты не можешь просто молчать и улыбаться?» — Анна вспоминала фразы отца.

Если мать критиковали — он либо защищаел себя, либо бросает её, как испорченный предмет.

Она вернулась в крыло графа поздно. Солнце уже село, и коридоры освещали факелы, отбрасывающие длинные, дрожащие тени. Люсьена не было — он ужинал в городе, с какими-то друзьями. Граф тоже не показывался.

Анна разделась, натянула ночную рубашку, села на кровать, поджав ноги. В комнате было темно — она не стала зажигать свечу. Сидела в темноте, глядя на отблески камина за приоткрытой дверью (свою дверь она оставила открытой — в библиотеке догорали дрова, и свет падал в щель).

Он мог промолчать. Мог сделать вид, что не слышит. Мог даже поддержать лорда Эстель — ради шутки, ради того, чтобы посмотреть, как она будет выкручиваться.

Но он не промолчал. Не сделал вид. Не поддержал.

Анна закрыла лицо руками.

— Дурак, — прошептала она. — Зачем ты это сделал? Теперь я думаю. Теперь я гадаю. Теперь я…

Она не договорила.

Потому что поняла, что впервые за долгое время ей не хочется объяснять его поступок рационально. Не хочется говорить: «он защищает свой ресурс», «ему нужна стабильная попаданка для портала», «он просто соблюдает правила».

Она хотела думать, что он заступился, потому что это было правильно.

Потому что он не выносит несправедливости.

Потому что под маской ловеласа и нарцисса скрывается кто-то другой.

И тут мыль ударила током.

Её отец как раз наоборот носил маску хорошего парня, доброго и внимательно. Он не выпячивал на показ, свой сложный характер. А наоборот представлял себя в самом лучшем свете.

Анна отняла руки от лица.

— Правило № 1, — сказала она громко, в пустоту. — Не влюбляться. Оно всё ещё действует.

Но голос её прозвучал неуверенно.

Она легла, повернулась на бок, глядя на щель в двери, где плясал огонь. За стеной было тихо.

Он заступился, — в последний раз пронеслось у неё в голове перед тем, как сон накрыл её тёмной, тёплой волной.

Зачем?

Она не знала ответа.

Но очень хотела узнать.

В комнате графа горел камин.