Вход в крипту был открыт — массивная дверь с рунами стояла настежь, и изнутри тянуло холодом и древней магией. Инесса уже была там. Я чувствовала это — метка на груди пульсировала в такт чему-то огромному, что просыпалось глубоко под землёй.

— Вместе? — спросил Кейран.

— Вместе, — ответила я.

Мы переступили порог и шагнули в темноту.

Темнота в крипте была не просто отсутствием света — она была плотной, осязаемой, как вода. Я зажгла на ладони огонёк Хаоса, и чёрное пламя выхватило из мрака каменные своды, покрытые теми же рунами, что мы видели в прошлый раз. Только теперь они светились — алым, пульсирующим светом, в такт которому билась метка на моей груди.

Инесса уже начала.

Кейран шёл впереди, и его золотые глаза мерцали в отблесках моего пламени. Он двигался бесшумно, как хищник, и я чувствовала, как напряжены его плечи. Мы спустились по знакомому коридору и вышли в круглый зал.

То, что я увидела, заставило меня замереть.

Чёрный шар на постаменте больше не был тёмным. Он сиял, и внутри него вращалось живое алое пламя — то самое, что я видела в видениях, посланных богиней. Вокруг шара, на каменном полу, была вычерчена пентаграмма — не мелом, а чем-то тёмным, маслянистым, что жадно впитывало свет. В центре пентаграммы, прямо перед шаром, лежал алтарный камень. Тот самый, из моего сна. Из моего прошлого. Из моей смерти.

Вокруг пентаграммы стояли фигуры в тёмных плащах с капюшонами. Я насчитала шесть человек. Их ладони были подняты, и с кончиков пальцев стекали тонкие нити магии, питающие шар. Они подпитывали ритуал, отдавая Инессе свои силы.

Сама Инесса стояла у алтаря. На ней было белое платье — символ чистоты, как в ту ночь, когда она вонзила мне кинжал в сердце. Её золотистые волосы были распущены, а в руке она держала пробирку с тёмной, почти чёрной кровью.

Но самое страшное было не это.

У подножия алтаря, на коленях, стоял Эллар. Его руки были связаны за спиной, рукав закатан, а на предплечье темнел свежий порез — длинный, глубокий, из которого совсем недавно взяли кровь. Лицо Эллара было бледным, осунувшимся, а глаза — открыты, но взгляд пуст, словно он был не здесь, а где-то далеко, в глубине собственного разума.

— Эллар! — выдохнула я, забыв об осторожности.

Инесса обернулась. Её лицо, всегда прекрасное и холодное, сейчас было иным — на нём горел лихорадочный, безумный огонь. Глаза сияли, а улыбка была такой широкой, что казалась неестественной.

— Эрида, — произнесла она, и её голос звучал почти ласково. — Ты всё-таки пришла. Я знала, что ты не останешься в стороне.

— Что ты с ним сделала? — потребовала я, глядя на Эллара.

— С ним? — Инесса бросила короткий взгляд на коленопреклонённую фигуру. — Ничего такого, чего бы он сам не заслужил. Он оказался слаб. Я столько времени внушала ему, что он должен влюбить тебя в себя, завоевать твоё доверие, уговорить добровольно лечь на алтарь. Это был прекрасный план: ты, очарованная моим кузеном, сама отдаёшь мне свою жизнь. А богиня принимает жертву.

Я смотрела на Эллара. Его лицо дрогнуло при словах Инессы, но взгляд оставался пустым.

— Ты использовала его, — прошептала я.

— Конечно. Но он оказался бесполезен. Влюбился в тебя по-настоящему. И когда понял, что ты никогда не ответишь ему взаимностью, сломался. Совсем. Перестал есть, перестал спать, перестал соображать. Я пыталась привести его в чувство, но он был уже не способен ни на что. И тогда я решила: раз Кейран отказался участвовать в ритуале, я использую другого Ноктиса. Кровь Эллара — тоже драконья кровь. Не такая сильная, но для ритуала достаточная.

Она подняла пробирку, и я увидела, как тёмная жидкость мерцает в свете шара.

— Ты взяла его кровь, — сказал Кейран, и его голос стал жёстким. — Ты вырезала его, как жертвенное животное.

— Он сам виноват, — отрезала Инесса. — Если бы вы оба не сопротивлялись, всё было бы проще.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказала я. — Подчинить богиню Хаоса невозможно. Она уничтожит тебя, как только ты попытаешься.

— Не уничтожит, — раздался голос из тени.

Из-за колонны, скрывавшей дальний угол крипты, вышла женщина. Высокая, худая, в тёмном плаще, скрывающем фигуру. Капюшон был откинут, и я увидела лицо — резкое, с холодными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Лицо, которое я слишком хорошо помнила по портрету в галерее Ноксхейма.