Его пальцы дрожали. Мелко, едва уловимо — но я видела. И не только пальцы. Всё его тело было натянуто, как тетива лука, и под дорожным плащом угадывалась та самая вибрация, что бывает после запредельного напряжения. Плечи слишком прямые. Челюсть слишком сжата. Он сидел спокойно, но я знала: внутри у него всё ещё бушует буря.

Дракон, который боится высоты.

Он прилетел сюда из родового поместья — а это, наверное, сотни миль, — и каждый взмах крыльев дался ему с боем. Я помнила отчёт лекаря, помнила слова Умбрии на портрете, помнила его собственное признание в галерее: «Ты забрала у меня небо». И всё же он поднялся в это небо. Ради меня.

— Ты в порядке? — спросила я тихо, глядя на его руки.

Он перехватил мой взгляд и на мгновение замер. Потом поставил кружку — осторожно, чтобы не расплескать.

— В полном.

— Твои руки дрожат.

Он сжал пальцы в кулак и убрал руки под стол.

— Холодно. Долгий перелёт.

Я не стала спорить. Не стала говорить, что знаю правду. Просто взяла с блюда пряник и протянула ему.

— Поешь. Помогает.

Он посмотрел на пряник так, будто впервые видел такую еду. Потом взял — осторожно, всё ещё пряча дрожь, — и откусил.

— Спасибо, — сказал он глухо.

Я кивнула и уткнулась в свою кружку. За стенами палатки шумела ярмарка, смеялись дети, пиликала скрипка. А я сидела напротив чёрного дракона, который только что преодолел свой самый страшный кошмар ради меня, и мы оба делали вид, что ничего не случилось.

Когда солнце начало клониться к закату, он встал. Дрожь почти прошла, но я видела, как он по-прежнему слишком тщательно контролирует каждое движение.

— Мне пора. — Он помолчал. — Рад, что ты в порядке, Эрида.

— Спасибо. За всё.

Он кивнул и вышел из палатки. Через минуту над площадью снова пронеслась тень — чёрный дракон взмыл в небо, разрывая крыльями низкие облака, и исчез за горизонтом. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Никто на ярмарке не заметил, чего стоил ему этот полёт. Никто, кроме меня.

Я допила чай и пошла искать родителей. На душе было странно — спокойно и тревожно одновременно. Он прилетел. Он держит слово. И он заплатил за это свою цену, не ожидая благодарности.

И я больше не могу делать вид, что это ничего не значит.

---

На третий день, когда я возвращалась с прогулки, у калитки меня остановила соседка — старуха Марта.

— Эрида, ты уж прости, что беспокою, — она понизила голос. — Тут пару дней назад чужаки проходили. Двое. Спрашивали про Вэллфордов. Молодые, одеты по-городскому. Я сказала, что никого нет. Они ушли, но я запомнила.

Сердце пропустило удар.

— Как они выглядели?

— Да я толком не разглядела. У одного плащ с капюшоном, у другого — шляпа. Глаза у первого... светлые, кажется. Холодные такие.

Серебристо-серые? Или золотые? Я не стала уточнять. Поблагодарила Марту и зашла в дом. Внутри всё напряглось. Чужаки, спрашивавшие Вэллфордов. Это могло быть совпадением. А могло и не быть.

---

Неделя пролетела быстро. Я помогала маме по хозяйству, слушала папины рассказы о новых «изобретениях» и гуляла по окрестностям. Зашла к старому дубу на холме, где когда-то пряталась от соседских мальчишек. Прошлась по замёрзшему ручью, по которому мы с мамой пускали кораблики из листьев. Всё было на своих местах. И я тоже.

Перед отъездом я попрощалась с родителями, пообещала приехать на выпускной, выслушала папины наставления о том, как обращаться с магическими кристаллами, и мамины — о том, как одеваться теплее. У калитки обернулась. Они стояли на крыльце, старые, смешные, бесконечно родные.

Я махнула рукой и зашагала к тракту.

У околицы, на старом дубе, сидела гаргулья. Она посмотрела на меня, моргнула и снялась с ветки, улетая на север — к Академии.

Я поправила сумку и пошла следом. Каникулы закончились. Впереди был Ноксхейм. И вторая половина года.

Ноксхейм встретил меня колючим ветром и мокрым снегом.