В общежитии я долго стояла у окна. Ноксхейм спал, укутанный в осеннюю ночь. Где-то там Инесса переваривает мой отказ. Где-то Кейран думает обо мне или не думает вовсе. А где-то в Западном крыле трое моих одногруппников расходятся по комнатам, даже не подозревая, что сегодня они сделали то, чего не удавалось никому за шесть лет: заставили меня почувствовать себя своей.

Я уже собиралась задёрнуть штору и лечь спать, когда увидела её.

На каменном выступе у соседней башни, на фоне луны, сидела гаргулья. Та самая, что днём торчала на углу Западного крыла. Сейчас она повернула голову и смотрела прямо на меня. Глаза — два тлеющих угля в каменных провалах. Острые уши насторожены. Крылья сложены, но поза была не статичной, а выжидательной — так зверь сидит перед прыжком.

Гаргульи Ноксхейма не двигались. Никогда. Это была часть легенды, часть интерьера, часть неизменного порядка вещей. Я прожила здесь шесть лет и ни разу не видела, чтобы хоть одна из них шевельнулась.

И всё же эта смотрела на меня, и в её взгляде было что-то до жути осмысленное. Она изучала меня. Узнавала. Потом моргнула — медленно, осознанно, — расправила каменные крылья и бесшумно сорвалась в ночь.

Я стояла у окна, вцепившись в подоконник, и смотрела, как её силуэт тает в облаках. Сердце колотилось. Метка на груди потеплела — но не предупреждающе, а вопросительно, словно богиня сама не ожидала такого поворота.

Значит, в Ноксхейме проснулось что-то, чего не было в прошлой жизни. Что-то древнее, спящее веками. И оно заметило меня.

Я задёрнула штору и долго лежала в темноте, глядя в потолок.

Кто следующий пробудится?

Утро третьего дня началось не с рассвета, а с глухого удара в дверь.

Я села на кровати, ещё не проснувшись толком, и уставилась на дверь, ожидая повторного стука. Но вместо стука в щель под дверью просунулся сложенный листок пергамента. Шаги удалились — тяжёлые, размеренные, не студенческие.

Я подняла листок. Почерк был рубленый, без изысков, но каждая буква стояла твёрдо. «Занятие по практической боевой магии состоится сегодня в полдень. Зал номер три, Восточное крыло. Форма одежды — тренировочная. Опоздавшие не допускаются. Магистр Торвальд».

Вот так. Без «добро пожаловать» и «надеюсь на плодотворную работу». Я невольно улыбнулась. В прошлой жизни такой листок вызвал бы у меня дрожь и желание спрятаться под одеялом. Сейчас — лишь холодное, звенящее предвкушение. Я не знала, чего ждать от боевой магии. Но я знала, что больше никогда не позволю себе быть слабой.

До полудня оставалось несколько часов. Я успела сходить на скучнейшую лекцию по истории магических родов, где профессор Вайн заунывным голосом перечислял генеалогию правящих династий, и едва не заснула. В прошлой жизни я судорожно записывала каждое слово, пытаясь хоть в чём-то соответствовать. Сейчас позволила себе откинуться на спинку стула и просто слушать — без страха, что меня вызовут и выставят дурой. В итоге меня даже не заметили. Инесса на эту лекцию не пришла. Кейран — тоже.

За час до полудня я вернулась в общежитие и переоделась в тренировочную форму — простые тёмные штаны и облегающую тунику, что нашлись на дне сундука. В прошлой жизни я их ни разу не надевала. Одежда сидела плотно, непривычно, но двигаться было легко. Я собрала волосы в тугой узел, глянула в зеркало и не сразу узнала себя. Передо мной стояла девушка, готовая к бою. Не к интриге — к настоящему, физическому, потному бою, где не спрячешься за чужую спину.

— Ну что, Торвальд, — сказала я отражению. — Посмотрим, кого ты выбросишь в первую неделю.

---

Восточное крыло отличалось от остальной Академии, как кузница отличается от библиотеки. Здесь не было ковровых дорожек. Не было портретов и гобеленов. Голый камень, факелы в кованых креплениях, высокие своды, с которых свисали цепи для подвесных манекенов. Воздух пах потом, металлом и озоном — так пахнет воздух после удара молнии.

Зал номер три оказался круглым, похожим на арену. Стены были укреплены защитными рунами, что слабо мерцали в полумраке. В центре на каменном полу темнели старые подпалины, и я поняла, что это следы не учебных, а настоящих заклинаний — Торвальд явно не признавал полумер.