Я сделал вид, что допиваю колу, хотя банка уже была пуста.

— В первый раз вообще ничего не понятно. Ты просто стоишь, как истукан, у тебя потеют ладошки, и ты боишься сделать что-то не так. Боишься, что зубами стукнешься, что не туда язык сунешь, что у тебя изо рта пахнет луком, который ты съел в обед.

Кира хихикнула, представив эту картину.

— Луком? Фу, Рома!

— А что? Жизнь — это не кино. В жизни мы едим лук, потеем и иногда тупим. В первый раз это всегда… неловко. Технически сложно. Ты не умеешь, она не умеет. Вы тыкаетесь носами, как слепые котята. Какая там романтика? Там одна мысль: «Господи, только бы не облажаться».

— Значит, никаких бабочек?

— Никаких. Только сердце колотится так, что кажется, сейчас ребра сломает. И колени дрожат. Не от восторга, а от страха.

Я посмотрел на нее.

— Но это потом проходит. Страх проходит. А вот сердце… оно все равно колотится. Каждый раз, если это тот самый человек.

Кира задумчиво накрутила прядь волос на палец.

— «Тот самый»… Звучит как сказка.

— Может и сказка. Но в ней иногда хочется пожить.

В комнате повисла тишина. Только телевизор что-то бубнил на фоне.

— Понятно, — протянула она, наматывая прядь волос на палец. — А реально как-то научиться заранее? Ну, чтобы не облажаться? Может, видеоуроки есть? Или, я не знаю… на помидорах тренироваться?

Я рассмеялся.

Громко, искренне, запрокинув голову. Напряжение, которое сковывало меня последние пять минут, немного отпустило. Ее вопрос был таким наивным и прагматичным одновременно, что я просто не сдержался.

— Ты сейчас серьезно? — я покачал головой, глядя на ее серьезную мордашку. — На помидорах?

— Ну а что? Я не хочу выглядеть глупо. Я перфекционист.

— Какой же это тогда первый поцелуй, если ты «научишься»? — хмыкнул я, отставляя пустую банку на стол. — Это уже не поцелуй будет, а сдача норматива ГТО. Нет, мелкая, так не работает.

Я наклонился к ней чуть ближе, опираясь локтями о колени.

— Сначала позоришься. Стукаешься зубами, не знаешь, куда деть нос, может, даже слюни пускаешь не вовремя. Краснеешь, хочешь провалиться сквозь землю. А потом, со временем, учишься. Жизнь такая. Нельзя прожить ее по инструкции, даже если ты прочитала всю библиотеку мира.

Кира задумчиво прикусила губу.

— Звучит не очень обнадеживающе. Значит, позор неизбежен?

— Не неизбежен, а необходим, — поправил я с видом профессора. — Ошибки — это опыт. Ты же не научилась ходить, ни разу не упав? Вот и тут так же. Зато потом будет что вспомнить и над чем поржать.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В ее серых глазах снова мелькнула та самая недетская глубина, от которой у меня мурашки бежали по коже.

— А ты? — тихо спросила она. — Ты тоже позорился? Ну, в тот самый первый раз, в восемнадцать?

Я вспомнил Ленку из параллельного класса, подъезд, запах кошачьей мочи и то, как мы неловко столкнулись носами, потому что я слишком резко дернулся.

— Еще как, — честно признался я, улыбаясь воспоминаниям. — Я чуть очки ей не раздавил. И наступил на ногу. Романтики было — ноль. Зато запомнил на всю жизнь.

Кира улыбнулась в ответ — мягко, без своей обычной язвительности.

— Ладно. Убедил. Буду ждать своего шанса опозориться.

Она потянулась за последним куском пиццы, и ее шелковая пижама снова натянулась на груди, напоминая мне, что передо мной не просто собеседница, а чертовски привлекательная девушка, которая все еще находится в зоне поражения.

— Ром, — она вдруг замерла с пиццей в руке. — А можно еще вопрос?

— Если он не про помидоры и не про анатомию, то валяй.

— Ты сказал, что жизнь такая — сначала ошибки, потом опыт. А в боях так же? Тебе было больно, когда ты начинал?

— Всегда больно, — кивнул я. — И когда начинаешь, и когда чемпион. Просто со временем привыкаешь к боли. Начинаешь ее понимать. Она перестает быть врагом и становится… сигналом. Что ты живой.

Кира медленно кивнула, глядя куда-то сквозь меня.

— «Что ты живой», — повторила она эхом. — Красиво. Знаешь, у Цвейга есть фраза: «Только то, что мы утрачиваем, мы начинаем любить по-настоящему». Может, с болью так же? Мы ценим здоровье только когда больно?

Я смотрел на нее и чувствовал, как меня затягивает.

Не в пошлость, не в желание, а в какой-то странный, уютный омут.

С ней было интересно. С этой шестнадцатилетней девчонкой, запертой в четырех стенах, было интереснее говорить, чем с половиной моих знакомых моделей.