Он ускоряется, и я чувствую, как что-то сжимается внизу живота. Знакомое, опасное, неотвратимое.

– Смотри на меня, – снова приказывает он, и я не могу ослушаться.

В его глазах нет насмешки теперь. Только тьма. Голод. И что-то ещё... что-то, отчего перехватывает дыхание.

Когда волна накрывает меня, я закрываю глаза, но он тут же хватает меня за подбородок.

– Нет. Смотри. Смотри, на меня. Я хочу видеть твои глаза.

И я смотрю. Пока мир не взрывается. Пока моё тело не сжимается вокруг него в последнем спазме. Пока он не издаёт низкий стон, заполняя меня теплом.

Тишина. Только наше тяжёлое дыхание.

Он откатывается на спину, проводя рукой по лицу. Я лежу неподвижно, глядя в потолок.

– Так лучше? – спрашиваю я, когда дыхание немного останавливается, голос звучит хрипло. – Доказал свою теорию?

Кир поворачивает голову, изучает моё лицо.

– А ты?

– Я ничего и не хотела тебе доказывать. Я всего лишь рассказала, как раньше любили.

Поднимаюсь с кровати и ухожу в ванную. Мне надо побыть одной. Я не знаю, как проживу оставшийся месяц. Было бы лучше возненавидеть его. Но каждый раз занимаясь с ним любовью/ сексом (уже не знаю, как правильно называть наши отношения) я чувствую, как привязываюсь к нему. Начинаю ненавидеть и в то же время я становлюсь зависимой от его ласк.

Сжимаю виски ладонями. Этот раздрай в душе сводит меня с ума.

Я сижу на холодном краю фарфоровой ванны, пальцы судорожно впиваются в её гладкую поверхность. Капли воды медленно стекают по моим плечам, оставляя за собой следы, будто слёзы. В зеркале передо мной – незнакомая девушка с пустыми глазами и распухшими от поцелуев губами. Это я? Та самая, что ещё вчера клялась себе не поддаваться на его провокации?

Вода в ванне давно остыла, но я продолжаю сидеть, будто надеясь, что ледяная вода сможет заморозить этот хаос внутри. Где-то за дверью он спит – мой личный демон, мой соблазнитель, мой... Нет, даже думать об этом страшно.

Я прикрываю лицо руками. Внутри – война. Одна часть меня кричит, что нужно бежать, пока не поздно. Другая – шепчет, что уже поздно. Что каждый его поцелуй, каждый взгляд, каждое прикосновение оставили на мне невидимые метки, которые уже не стереть.

«Ты уже призналась. Телом».

Его слова жгут изнутри. Проклятая правда – моё тело действительно предало меня. Оно отвечало на каждое его прикосновение, трепетало от каждого взгляда. Но разве это значит, что... Нет. Я не могу. Не хочу.

Я резко встаю, вода с шумом выплёскивается на пол. В зеркале – бледное лицо с лихорадочным блеском в глазах. Нужно взять себя в руки. Собрать остатки гордости. Хотя бы для вида.

Когда я возвращаюсь в спальню, он уже спит. Лунный свет серебрит его профиль, делает беззащитным. Вот так, спящий, он кажется почти обычным человеком, а не тем холодным аналитиком, что днём разбирает меня по кусочкам.

Я осторожно ложусь на самый край кровати, стараясь не дышать. Но во сне его рука тянется ко мне, обвивает талию с привычной уверенностью хозяина. А моё тело само прижимается к нему, ища тепла.

Сон приходит беспокойный, как предчувствие бури. Мне снится оранжерея Сусанны с её хищными растениями. Лианы живые и цепкие обвивают мои ноги, тянут вниз, в сладкий, душный мрак. Я пытаюсь кричать, но рот заполняет горький сок плотоядных цветов.

«Признайся». Его голос раздаётся отовсюду и ниоткуда.

Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но петли только туже впиваются в кожу. Где-то вдали смеётся женский голос, то ли Сусанна, то ли Рикы. А может, это смеюсь я сама над своей глупостью?

Я просыпаюсь с тихим стоном, сердце колотится в горле. Кир спит рядом, его дыхание ровное, рука всё также лежит на моём бедре. Я осторожно убираю её и отползаю к самому краю, где холодные простыни напоминают: между нами должна быть дистанция.

Утром мы собираемся молча, как два призрака. Он – сосредоточенный на своих мыслях, я – на своих. В аэролёте я утыкаюсь лбом в холодное стекло иллюминатора, наблюдая, как Луна уменьшается вдали. Хоть бы он заговорил. Хоть бы закричал. Но нет – только гул двигателей и тиканье приборов.

Когда мы приземляемся на Земле, его чип вибрирует с характерной трелью срочного вызова. Он отворачивается, но я всё равно слышу обрывки: «Бейрос... колонисты... срочный вылет...»

Кир оборачивается ко мне, и в его глазах – что-то почти похожее на тревогу.

– Мне нужно уехать, – говорит он просто.