Он отходит, и я слышу шорох одежды. Наверное, одевается. Мне становится немного стыдно. Ведь и правда, я сама его спровоцировала. Сама позволила всему зайти так далеко. Но сейчас…понимаю, что вот так осознанно отдаться мужчине, которого плохо знаю, пусть даже и божественной красоты, не смогу.

Ну вот простите, такая уж я душнила, мне свечи подавай и лепестки роз. А встать на колени и простите, поласкать его губами…как-то это смахивает всё на торгово-рыночные отношения.

И вот стою я у иллюминатора, сверлю взглядом эти холодные, равнодушные звёзды. А внутри бушует целый океан противоречий. Стыд, смущение, разочарование и… чёрт возьми, любопытство! Да, да, именно оно, это проклятое любопытство, которое заставляет меня украдкой коситься в его сторону.

Почему он так спокоен? Неужели ему всё равно? Может, я действительно для него просто очередная кукла?

От этой мысли так тоскливо на душе.

Он молча проходит к своему креслу. Игнорирует. Как будто ничего и не было.

«Ну и отлично!» – мысленно огрызаюсь я, хотя внутри всё сжимается от обиды. Какая же я идиотка! Сама напросилась, сама позволила… А теперь стою тут, как оплёванная.

Но стоп! Хватит себя жалеть! Нужно взять себя в руки. Я же сильная, независимая женщина, в конце концов!

Разворачиваюсь к нему. Он сидит, откинувшись на спинку кресла, и смотрит в потолок. Такой невозмутимый, такой… красивый. И от этого злюсь ещё сильнее.

– Маршал, – говорю, стараясь придать голосу твёрдость, хотя внутри всё дрожит.

Он не реагирует. Игнорирует.

– Маршал Шеп! – повышаю голос.

Он медленно поворачивает голову и смотрит на меня своими пронзительными серыми глазами. В них нет ни тепла, ни упрёка, только холодное, изучающее спокойствие. И это меня бесит ещё больше.

– Что? – спрашивает он безразлично.

– Я хочу поговорить, – выпаливаю я. – Я считаю, нам надо прописать правила поведения.

Он даже подбородок рукой подпирает, так ему интересно, видимо. Но мне так будет спокойнее.

– И какие же правила ты хочешь прописать? – спрашивает меня, не сводя с меня пристального взгляда.

Его безразличие задевает сильнее, чем мне этого хочется. Ну, хорошо, раз ты играешь в холодного и неприступного, я тоже умею. Выпрямляю спину, стараясь казаться увереннее, чем я есть на самом деле.

– Во-первых, – начинаю я, стараясь говорить чётко и спокойно, – никаких «жёнушек». Мы не супруги, и вообще, я тебе никто. Обращайся ко мне по имени.

Маршал слегка приподнимает бровь, но молчит, ожидая продолжения.

– Во-вторых, – продолжаю я, – никаких… никаких вольностей без моего согласия. Ясно?

В его глазах мелькает что-то похожее на искорку, но он тут же прячет её за маской безразличия.

– Ясно, – коротко отвечает он.

– И в-третьих, – говорю я, немного запинаясь, – давай… давай будем вести себя как коллеги. Как будто работаем вместе, у нас общее задание, прожить вместе бок о бок целый месяц. Давай сосредоточимся на нём.

Он молчит, словно обдумывая мои слова. Его взгляд становится ещё более пронзительным, и я чувствую, как по коже пробегают мурашки.

– Коллеги, – повторяет он медленно. – Ты действительно этого хочешь?

В его голосе нет ни насмешки, ни упрёка, но что-то в нём заставляет меня сомневаться в правильности своего решения.

– Да, – отвечаю я, стараясь не выдать свою неуверенность. – Это будет лучше для нас обоих. Ты же сам говорил, что жена тебе не нужна.

Он откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.

– Как скажешь, – произносит он устало. – Коллеги так коллеги.

Слышу в его голосе разочарование? Мне показалось? Пытаюсь проанализировать его выражение лица, но он совершенно непроницаем. В этот момент я осознаю, что сама только что заперла себя в клетку. Клетку, где не будет ни романтики, ни страсти, только холодное, расчётливое сотрудничество.

И от этой мысли мне становится немного грустно.

Оставшееся время мы так и проводим. Я, глядя в иллюминатор, маршал в потолок. И когда в динамиках слышится голос стюардессы о том, что полёт подходит к концу и надо пристегнуться, я с облегчением выдыхаю. Находиться с маршалом в одной комнате, когда он не в духе не самое приятное занятие. Особенно когда причина его плохого настроения – это я.