Сплетничали за спиной, строили бредовые теории.

Золотая девочка на новенькой «Ауди», увешанная брендами, и Смирнова — серая мышка из сибирской глуши в своих безразмерных, застиранных толстовках.

Местные клуши шептались, что я просто завела себе «страшненькую подружку» для фона, чтобы самой на контрасте выглядеть ярче. Или что Анька пишет за меня курсачи, а я ей за это покупаю еду.

Идиоты. Все они были кончеными, слепыми идиотами.

Никто из них не знал, что эта «серая мышка» вытащила меня с того света. Буквально. За шкирку.

Я никогда и никому об этом не рассказывала. Даже отцу. Особенно отцу. Узнай Марк правду, он бы сжег половину Москвы, а меня бы запер в клинике с мягкими стенами. Моя идеальная, вылизанная мать, вечно чистящая чакры на Бали, тоже ничего не замечала. Им просто было не до меня. Папаня строил свою империю и мотался по миру, мать искала дзен.

А я… я просто баловалась.

Так я тогда думала.

Типичное клише из тупых подростковых сериалов: богатая девчонка с безлимитной кредиткой и кучей свободного времени. Сначала это были просто легкие клубы, потом таблетки «для настроения», потом порошок, чтобы не спать до утра.

Никто не знал.

Я виртуозно шифровалась.

Мне казалось, что я полностью контролирую ситуацию. Думала, что в любой момент могу остановиться, что это просто веселое приключение, студенческая свобода.

С Анькой на первом курсе мы почти не общались. Так, пересекались пару раз. Я знала, что она добрая девчонка — как-то раз она молча, без всяких просьб и подлизываний, прикрыла меня перед преподом, когда я не успела сдать эскиз, и дала списать свои расчеты. Я тогда бросила ей дежурное «спасибо» и умчалась по своим делам. Мы были из разных галактик.

А потом наступили летние каникулы.

Я помню тот день обрывками. Очередная закрытая тусовка, чей-то загородный дом. Я смешала то, что смешивать было категорически нельзя. Очередной приход ударил по мозгам так, что реальность просто треснула. Я помню только липкий, всепоглощающий животный ужас. Сердце билось с такой скоростью, что, казалось, сейчас сломает ребра. Воздух превратился в битое стекло.

Я выскочила из дома, пытаясь найти свою машину, задыхаясь, ничего не соображая. Мозг просто отказался работать. Дальше — темнота. Я не помню, как оказалась в городе, как добралась до студенческого городка, как вообще мои ноги принесли меня в общагу и на кой я вообще сюда поперлась.

Очнулась от того, что меня выворачивало наизнанку.

Холодный кафель общажного туалета, вонь хлорки и мой собственный хриплый, жалкий скулеж.

Меня трясло так, что зубы стучали.

Кто-то жестко держал меня за волосы, не давая упасть лицом в собственную блевотину, а в рот лилась ледяная вода.

В ушах стоял гул, сквозь который пробивался злой, хлесткий голос:

— … молодые такие, у вас жизнь только начинается! Есть всё, чтобы радоваться, чтобы жить, а вы этой дрянью себя накачиваете! Тут свет под солнцем себе зубами выгрызаешь, каждую копейку считаешь, а они… просто в унитаз всё спускают!

Я с трудом разлепила глаза.

Всё плыло.

Надо мной сидела Смирнова. Она вливала в меня воду из пластиковой бутылки, а по ее щекам текли злые слезы.

— Что… что ты делаешь? — еле ворочая непослушным, распухшим языком, прохрипела я.

— Тебя спасаю, дура! — рявкнула Аня, отбрасывая пустую бутылку и вытирая мне лицо мокрым полотенцем. — Ты же красивая девчонка, что вот ты творишь, а⁈ Знаешь, итог какой у этого всего? Ты просто сдохнешь! Или инвалидом на всю жизнь останешься, овощем, за которым потом кому-то придется дерьмо вытаскивать! Такой ты жизни хочешь⁈

Меня снова скрутило спазмом, но желудок был уже пуст. Я посмотрела в ее огромные, полные ярости и какой-то отчаянной боли глаза.

— Нет… — всхлипнула я.

— Тогда какого хрена ты делаешь⁈

Если вы спросите меня, в какой именно момент моя жизнь превратилась в настоящий, кромешный ад, я отвечу точно: в тот самый день. Но в то же время я каждый день благодарю вселенную, что в тот момент меня нашла именно Анька Смирнова.

Она не стала вызывать скорую, понимая, что меня тут же поставят на учет и вышибут из универа. Она не стала звонить моему отцу, потому что я, умоляя и рыдая, просила этого не делать.

Она сделала другое.

Она притащила меня, полумертвую, в свою крошечную комнату.

Общага была почти пустой — все разъехались на лето, а Аня осталась, потому что ей нужно было пахать в кофейне.

И она меня заперла.

Больше того — она привязала меня к чугунной батарее. Да, мать вашу, просто взяла и привязала.

Я орала. Я выла. Когда началась настоящая ломка, когда из меня выходил весь тот яд, что я в себя вливала, я проклинала ее последними словами. Умоляла отпустить, обещала ей миллионы отца, угрожала, что Марк ее в бетон закатает.