— Если бы я к тебе не поехал, родилась вовремя, — выдыхает он внезапно, а затем, сгребая ёжик волос, поднимается с кровати, пока я осоловело хлопаю ресницами. — Не, ты так не смотри. Ты здесь ни при чём, мой косяк. Я даже не понял толком, зачем поехал. Увидеть тебя хотел до одури, — хмыкает, пока я прикладываю ладонь к содрогающемуся сердцу. — Ещё бабушка твоя волновалась очень, просила съездить. Ленка сразу заартачилась, поругались. Не доехал.

Не понимаю, что чувствую. А это важно! Очень! Вот то, что он сейчас говорит, почему-то максимально то самое. Бьёт куда-то мимо поросшей раны, прокладывая новый маршрут.

— И ты бы бросил Лену с маленьким ребёнком бросил? — осторожно спрашиваю, облизывая вмиг высохшие губы. — Если бы доехал. Ради меня.

Оно. Сердце подпрыгивает.

«Скажи правильно сейчас», — умоляю, наблюдая за его лицом.

Смотрит, как на умалишённую.

— Светлячок, ты прости меня, конечно. Любил тебя до одури, но нет. Я молодой и тупой был, а не конченый. Ребёнка назад не переметаешь. На кой хер я на ней женился тогда? Тебя от упыря забрал бы, да. Нашла бы себе кого-то другого, нормального. А я жил бы так же, как и прожил. Думая, что ты счастлива.

Молчим. Сердце заходится в смятении. Взгляд блуждает, под рёбрами гул. В ушах, ногах. Везде. И всё так странно, но мне настолько хорошо оттого, что он говорит. Медленно встаю.

Громов удивлённо смотрит, как я на цыпочках приближаюсь к нему, перешагивая на разбросанные вещи и чемоданы. Пока не оказываюсь вплотную к тяжело дышащему Громову. Глядя прямо в переливающиеся сталью глаза, приподнимаюсь и царапаю губы о щетину, пока ладони обводят широкую грудь.

— Это что? — хрипло.

— Возможно, правильный ответ, Громов, — шепчу, от душащего меня запаха сирени.

В следующий миг я оказываюсь прижата к мощному телу, а рот растворяется в неге тягучего поцелуя.

А за окном поют и поют, запуская машину времени.

— Ку-ка-ре-ку!

— Петька, паразит! На суп пойдёшь! Сколько можно орать!

— Нюрка, я твоему петуху клюв выверну!

— А ты за своим петухом смотри, Митрофановна!

— Васька, да выключи жужжалку, ни слышно же!

Эх.

Хорошо утром в деревне.

С трудом продираю глаза под аккомпанемент из курятника, рёва двигателя мотоблока и крики соседей.

Зато запах. М-м. Он снимает проснувшуюся было головную боль. Смесь из сырой земли, травы, сирени и чего-то невероятно свежего. Ночного. В комнате прохладно и тихо, только легонько постукивают стрелки часов.

— Рано ещё. Спи, — раздаётся где-то за подголовником.

Выгибаю шею. За столиком, согнувшись в три погибели, сидит Громов.

И перебирает листы из знакомой папки.

— ЭЙ, а ты в курсе, что нельзя чужие вещи трогать? — поднимаюсь, прижимая одеяло к груди.

Она ноет, напоминая о том, что слово «чужие» неуместно в нашей ситуации. Уж больно живы ещё и поцелуи, и укусы, и рваные стоны.

— Один, один, — пожимает плечами, пока я сооружаю платье-кокон из одеяла и касаюсь босыми ногами пола. — Тапки там. Принёс. Сквозняк, не ходи босая.

Дуюсь. Мне, может, нравится? Ветерочек нежно окутывает ступни, а полосатый коврик мягко пощипывает кожу, когда поднимаюсь под жалобный стон пружин.

Бедные. Досталось им.

В тени комнаты оглядываюсь и натыкаюсь на собственное отражение в потускневшем зеркале.

Лохматая, кудрявая. С красными щеками и ещё не отошедшими от сна глазами.

Но какая-то невероятно красивая.

Воздух у нас здесь такой. Волшебный.

Ураганом выметает глупые комплексы из головы.

Любопытство толкает вперёд. Переглянувшись с котом, тихонько подходим к Громову со спины. Но, естественно, разве можно хоть что-то для него сделать неожиданно.

Даже не вздрагивает, когда я со спины обхватываю его за шею.

— Скучный ты, Громов. Уткнулся в бумажки носом, — Вздыхаю, пробегая взглядом по знакомым строчкам нашего со Слуцким договора. — Демьян живой хоть?

— Обещал нас засудить, — цокает, пока я задумчиво очерчиваю ногтем небольшой шрам у него на виске. — Нервный адвокат у тебя.

— Но верный.

— Есть такое.

— То есть всё-таки не Демьян?

Отрицательно машет головой и, поджав губы, переворачивает новый лист.

— Что ты ищешь?