— Мог бы, — тянет наверх, пока я не оказываюсь напротив него. — Тогда твое убежище пострадало бы первым

Да.

И тогда Слуцкий бы меня нашел.

Он и так нашел.

Бродит теперь рядом в ожидании, когда я покажу нос из норки.

Судорожно киваю и оглядываюсь в поисках места, куда пристроить ковш. Или задницу. Потому что колошматит не по детски. Колени выкручивает, а мышцы обращаются тугими канатами. Зуб на зуб не попадает.

— Светлячок? Эй? — Громов несильно встряхивает меня за плечи. — Жаловаться будем? Или каяться?

Ресницы дрожат. Умирающий от паники мозг улавливает лишь редкие сигналы. Микроразряды тока в местах, где обнаженной кожи касается Громов. Туман в обеспокоенном взоре.

И отдающий продолжением рода адреналин на кончике языка.

Мы слишком близко. Снова. Тяжело дышим друг в друга, поглощая сжиженный кислород. Эйфория на грани пропасти отравляет клетки толкая нас ближе.

До жалких миллиметров длиною в жизнь.

— Слав, — нервно облизываю губы. — Я…

Острое, как лезвие, удовольствие проходит сквозь губы и влетает в распаренный опасностью разум. Язык, знакомый до микрососочков, соединяется с моим, властными движениями вынося оставшиеся глупости из черепной коробки. Волосы на затылке тянет, кожу обжигает страстью.

Громов нетерпелив. Успеваю лишь приподняться на цыпочках, как огромные руки укрывают меня и тащат к себе, в облака подальше от бренной земли.

У меня срочный анатомический вопрос. В каком месте у приличных женщин обитает стыд и совесть? Они срочно мне требуются для возвращения на грешную землю.

Хотя неважно. Громов языком и туда проталкивается, не встречая сопротивления.

Вековые барьеры падают, наблюдатели на стенах замках приветствуют героя, поспешно наперебой отдавая честь завоевателю. Не крепость, а квартал Красных фонарей какой-то.

Дамбу сносит. Потоком страсти нас срывает с петель, вместе со скрипнувшей дверцей буфета. Она пищит и ударяется о мой копчик, приземлившийся на столешницу. Следом под мой отчаянный стон с грохотом обрушивается на пол.

Вот так? Без сопротивления и права на поломаться? Просто сдаюсь?

Нет, я? Я однозначно не сдаюсь.

Это вот колени мои, которые послушно прощаются друг с другом и приветливо распахиваются перед Громовым, словно корочки эротического романа перед жаждущей запретных эмоций юной девушкой, сдаются.

Или бедра, что предательски дрожат, когда Громов сжимает мою задницу и едва не насаживает на вздыбленную ширинку, нисколько не смущаясь одежды.

А я то кремень.

Только голову немного кружит от вязкого, словно спелая хурма, поцелуя. Как во время магнитных бурь, сжимает виски. Распрыскивает ленивую слабость по телу, периодически простреливая и выгибая дугой навстречу коварному завоевателю.

Толчок, скрип половиц и машина времени хрустит под треск стекла под подошвами Громова. Нет пятнадцати лет, как ветром сдуло. Теплым, с запахом свежескошенной травы, сена и зеленых пока еще яблок. И мы, как и тогда, прячемся в пристройке. Только вместо верстака у меня под задницей — буфет.

Нет, я все еще не сдаюсь. Просто между ног — кипяток, в глотке — мятная жвачка. Она намертво перекрывает способность к вразумительной речи, когда бесконечный поцелуй прерывается и губы Громова нагло ползут по шее ниже, исследуя захваченные владения.

Ремень ударяет по обнаженным под платьем бедрам, наглая ладонь ползет по влажному перешейку, стискивая ткань вместе с нежной плотью до северного сияния перед глазами.

Только рот распахиваю, как выброшенная на берег рыба, когда мои разметавшиеся по спине и плечам волосы нагло сгребают в горсть и тянут, открывая доступ к шее и откровенному весеннему декольте.

Не такому откровенному, как у Ленки, конечно…

Прожитые годы — не ночной горшок. В унитаз не сольешь.

А гордость не проглотишь.

И поломанные, но собранные заново ментальные кости мигом ноют на погоду. Конец магнитной буре, Громов.

Пора на землю.

Мой ураган продолжает еще долбится в закрытые уже ставни, рискуя под треск ширинки оставить меня без трусов и последней воли. Но вместо послушного населения, к нему выходят бабы с вилами.