Громов сильнее, моложе и злее. Но почему-то драка становится только громче. Добавляется звук и крики. Мне кажется, или он специально…

Придирчиво щурюсь.

Не кажется. Громов едва ли не нежно укладывает Слуцкого на асфальт.

Обеспокоенно кручусь. Силы кончились? Нужна помощь? Чего он добивается?

Особенно хорошо заметно сейчас. Когда Громов немного уступает, спокойно фильтрует кислород. Только первые удары хрипели от ярости.

Сейчас Громов просто гладит Слуцкого, собирая вокруг зрителей и показавшихся вдалеке охранников парка.

Они проталкиваются сквозь толпу и разнимают дерущихся под оханье и аханье.

— Что здесь происходит?

— Ваши документы, — одновременно произносит охрана и показавшийся следом сотрудник ППС.

Слуцкий встаёт едва ли не с торжеством на лице. Одёргивает нервно полы пальто, стряхивает налипшую на поблескивающую седину пыль. Его подбородок моментально летит вверх, демонстрируя, то здесь властитель мира.

— Я хочу написать заявление.

— Чистосердечное писать будешь, гнида, — дёргается вперёд Громов, но его едва ли не мизинцем удерживает охранник.

Осоловело моргаю. Господи. Слон и моська.

Да, Громов точно играет! Потому что и мальчик в форме, и я, в одинаковом шоке, как его пятьдесят два килограмма удерживают гору в сто двадцать минимум.

Полицейский же словно не замечает. Приподнимает фуражку, промачивает платком покрывшийся бисеринами пота лоб. Лишние килограммы, несмотря на юный возраст, кого угодно приведут в отдышке. И как он нормативы сдаёт?

Судя по покрасневшим щекам, он даже обсуждать инцидент на месте не собирается.

— В отделение разберётесь, — ожидаемо выдаёт патрульный.

— Он ребёнка у меня украл! — рявкает Громов, а мужчины застывают.

Охранник недоумённо смотрит на сомкнутые за спиной руки Громова, а затем беспомощно на меня.

Мне откуда знать?

Киваю, мол, держи крепче! Парнишка моментально возвращает на место и захват, и серьёзное лицо.

А по толпе проносится возмущённый гул.

— Ребёнка? — громко ахает покачивающая коляску молодая «бежевая» мама. Как её коляска, куртка и шапка не сливаются с дорожной пылью, ума не приложу.

— Ой, ужас. Маньяк теперь, — подхватывает другая, в огромной дутой куртке цвета фуксия, прикрыв ладонью рот.

Гул усиливается. Одни обсуждают разбитое лицо Слуцкого, другие — раздутые губы «розовой» мамы. И так у них талантливо получается подвязать всё к исчезновению ребёнка, что через несколько секунд уже я поглядываю на собственное отражение в тонированном стекле машины Слуцкого с подозрением.

Талантливый у нас народ.

— Разберёмся, — попугаем повторяет сотрудник ППС, лениво оглядываясь.

Господи, Громов. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Бдительные граждане прибывают неотвратимо, беря нашу компанию в круг.

— Хоть документы у них проверьте!

— Мало ли убегут!

— Смотрю, товарищи, смотрю, прекратите безобразие, — бубнит недовольно.

Его взгляд тормозит на Слуцком, а после на фото в его паспорте. Закончив изучать документы Слуцкого, с удивлением пялится на удостоверение Громова. Видимо, когда взял, не посмотрел, а сейчас кашляет и дёргает тугой ворот, явно не ожидающий такого поворота.

— Товарищ майор… — запинается.

Затем и вовсе распахивает глаза так, будто ему только что двадцать пятым кадром голую грудь показали. И следом краска отливает от лица. Равнодушия нет. Пухлые щёки деревенеют, а брови грозно сходятся на переносице патрульного.

И на улице будто немного темнеет.

— Подождите. Громова Маргарита Вячеславовна — ваша дочь? Утром ориентировка приходила.

Мы все вместе, не моргая, смотрим на Громова.

И он кивает.

Куча народа вокруг нас увеличивается в три раза.

Остатки смешков, что ещё перекатывались на задних рядах, испаряются. Даже ветер утекает, больше не призывая шуметь над нами кроны деревьев, а солнце убегает за пушистые облака. Температура падает, а я обнимаю себя плечи, полностью теряясь.

Так Громов всё придумал?

Или… Нет?

Я уже не понимаю, какой вариант ужаснее. Циничность и хладнокровие Громова. Или то, что я прожила целую жизнь с монстром.