Шиплю от укуса в затылок и послушно запрокидываю голову, когда жёсткая ладонь царапает шею и тянет к себе. От резкого проникновения глохну. Оно сразу пошляцкое, из каких-то журналов, припрятанных в тумбочке этой гостинице.

Потому что тоже глубокое, до сердца. Взрослое и грязное на слух. Влажные шлепки о бёдра сражаются с моими стонами за право первенства. И выигрывают, когда я задыхаюсь от трахающих мой рот пальцев.

Хорошо до дрожи.

Подушка вылетает из-под локтей, а я с визгом оказываюсь вжата лицом в матрас. Волосы пищат от натяжения, угол меняется, и я едва ли не подпрыгиваю, растянутая в новом положении по каждой напряжённой венке его члена.

Шлепок влажный, а затем ладонь смачно влетает в бедро.

Заблуждение номер раз. Те, кто любит пожёстче, в жизни жестокие.

Никак не связанные вещи. Я отлично их выучила.

Уроды и есть уроды. То, что происходит в сексе, норма, пока обоим это нравится.

А мне нравится. Ещё как нравится. Потому что я отлетаю куда-то в другую галактику, заглядываясь на мириады звёзд где-то по другой конец Вселенной. Когда под животом оказывается подушка, а мои ноги Громов плотно сводит, наваливаясь сверху на зад, я исчезаю в судорогах агонизирующих в оргазме мышц.

Он придерживает меня под живот, а затем выходит и резко переворачивает. Теряюсь в кульбитах и ищу фокус, земля кружится пред глазами ещё несколько раз.

Пока я, кончившая, обезумевшая и всё ещё в край голодная не упираюсь взглядом в направленный мне в лицо блестящий от влаги член. В руках хозяина он смотрится угрожающе, но едва моя ладонь касается перенапряжённого органа, как сравнение становится ещё более наглядным.

И пока я, стоя на коленях, думаю, не треснет ли мой рот по швам и как я вообще уцелела, теряя с этим девственность, Громов настойчиво толкает меня за затылок.

На языке тает привкус семени и собственной влаги. Накручивает децибелы к заявленной пошлости. Возрастной рейтинг скачет на глазах, когда я смелею и всасываю в себя твёрдый орган, принимая его в глотку.

Пальцы на моей голове вздрагивают, ладонь напрягается, а я с возмущённым всхлипом давлюсь хрипом, столкнувшись носом с лобном, покрытым щетиной. И снова. Снова.

— А-м-а-м! — мычу и возмущённо ударяю вошедшего в раж Громова, чтобы он точной перевёл мой посыл.

«Хочу сама!»

Вижу, как напрягаются вены на его шее, а давление на затылке ослабевает. Оказывается, говорить по-взрослому мы умеем. Насаживаюсь нарочито медленно, злорадно наблюдая за подёргивающимся веком над засаленным на хрен взором.

Взглядом он точно кончил раз десять и все в меня.

И это из той грязи, что мне нравится.

Провокационно веду ладонью по своей груди. Взвешиваю её, стискиваю сосок и, закатив глаза, снова вбираю в себя содрогающийся орган.

— Сучка, — констатирует Громов, пока я довольно хихикаю.

Через миг меня лишают приобретённой было власти. Мы вновь на какой-то поверхности. Захлёбываемся стонами, улетая по очереди и вместе. Пока не растворяемся где-то на границе наших губ, тел и первых солнечных лучей. На мокром и сбитом напрочь постельном бельё, мы впитываем друг друга ещё раз, выгибаясь навстречу.

Так и отключаемся.

Взрослые и свободные.

Друг в друге.

О том, что голодна, вспоминаю под шум шагов в коридоре. Постоянные клиенты сего заведения то ли собираются спать, то ли, наоборот, шуршат ключами и полами одежды, матерятся сквозь зубы, предвкушая скорую встречу с семьёй.

Интересно, а кто-нибудь ещё не изменяет? Или способность контролировать себя теперь не в почёте.

У кого-то на пол летят ключи. Приподнимаю голову, реагируя на резкий звук, а истерзанный организм откликается. Хватается за посторонние шумы, как за соломинку, спазмами врываясь в мой мозг.

Мол, а вдруг война, а я голодный?

Следом просыпается и остальное бренное тело. Возмущённо постанывает в мышцах, обвиняюще простреливает спину. Напрочь забывает, что, вообще-то, вчера ему очень даже нравилось!

Громов довольно хрюкает во сне и расползается в улыбке, фиксируя меня на кровати добротным таким срубом, именуемым по какому-то странному стечению обстоятельств его ногой.

Намертво.

Дёргаюсь, как в глупых мультиках, пытаясь выбраться из-под туши. От перенапряжения позвоночник хрустит, но Громов не сдвигается ни на миллиметр.