— Демьян, а сколько лет дают за убийство в целях самообороны?

Адвокат кашляет. Задумчиво тру переносицу, наблюдая за Крестовым походом на мою сирень.

Щурясь, уточняю:

— С особой жестокостью. Но исключительно по неосторожности!

— Лана Романовна, я даже…

— Или думаете, что двенадцать ножевых, как самооборона, не пройдёт? — цокаю задумчиво и складываю губы трубочкой, а затем причмокиваю, наблюдая, как Громов, потянувшись, хрустит спиной.

Красуется, гадина. Со стройки он выполз, на работу, видимо, уже успел. Какого чёрта он вообще дома? Будний день на дворе!

Уверена, всё ради моей сирени.

Поймав мой взгляд, подмигивает, а затем отвешивает реверанс, покручивая топор. Подвисаю.

— Я как-то больше по гражданскому праву, — рассеянно хлопает ресницами Демьян.

— Так, а я по какому спрашиваю? Поножовщина, как говорится, дело исключительно семейное, — повторяю громче, выглядывая из-за экрана ноутбука, а затем, набрав побольше воздуха в грудь, выкрикиваю. — Да, Вячеслав Олегович⁈

Козёл!

На мою сирень! Средь бела дня! Скотина!

— Демьян, я перезвоню, — бросаю, не глядя в экран, а затем пулей срываюсь с места, теряя войлочные черевички. — Громов, стоять, бояться! Я твой топор тебе знаешь, куда засуну⁈ Люди добрые, хулиганы сирень вырубают!

И с последним криком кидаюсь с лестницы грудью на сирень.

Точнее, грудь-то я как раз подставляю местному сиренененавистнику, а спина надёжно укрывает примерно десять процентов куста.

Разросся за годы, да.

Но это не мешает мне героически раскинуть руки, наблюдая за скачущим взглядом Громова по зоне декольте, площадью до пупка моментом.

— Громов, давай договоримся, а?

— Как же? — усмехается, а затем скрещивает руки перед собой. — Светляк, цирк прекращай. Тебе палец дали, а ты локоть пережёвываешь.

— Бабушка сирень любила, — шмыгаю носом.

Правдоподобно. Вздыхаю тяжело, так, чтобы грудь вздымалась. Пальчиком невидимые слёзы смахиваю. Кошусь на Громова.

Прокатывает?

— Терпеть её не могла, просила меня каждую весну — осень срубить стабильно.

— Ну ой, — цокаю и закатываю глаза. — Это она для красного словца.

— Даже бензопилу мне как-то притащила.

— Ба любила преувеличивать.

— Потом сама за топор взялась, благо, что радикулит скрутил.

— Но ты же не срубил. Почему?

Зависает. Молниями своими щекочет ключицы, соски щиплет. Разглядывает откровенно, будто я на столе перед ним разложена, а Громов выбирает, с чего начать. И в груди где-то приятно так постукивает.

«Знаю я, почему ты, Громов, не срубил мою сирень. И теперь не срубишь. Не ржавеет первая любовь, да?»

Ой, всё. Ну не мент, а няшка. Играю бровями, кусаю губу, красуясь перед застывшим Громовым.

— Потому что участок твой был с домом, — зевает широко, а затем, встряхнув головой, присвистывая, обходит меня по кругу. — А теперь мой.

Что⁈

Разворачиваюсь на пятках ровно в момент, когда Громов высоко заносит топор.

— Громов! — кричу со всей дури.

И только после понимаю, что ору не только я одна.

Мы с Громовым синхронно оборачиваемся к калитке.

Вот вам и «эстетик момент». Хештег «облом», хештег «дерьмо».

Из-за чего же пары, лобызающие друг друга до сиреневых соплей пузырями, расстаются?

Может быть, из-за недостатка клятв о вечной любви? Или виноваты радужные мечты о светлом будущем?

Или, опустим шутки и вспомним, что люди взрослеют, меняются приоритеты, формируются характеры. И в процессе личности очень часто теряют то, что их объединяло. Смещение интересов, как следствие, приводит и к остыванию чувств.

Так вот, мои хорошие ути-пусички.

Нет.

Говно это собачье

Чаще дело гораздо проще.