— Ты сказал, никуда не выходить! — моментально перехожу в нападение, уперев в бока руки. А затем запоздало соображаю, что мы не одни. — В смысле, ну, что ключей там нет, оставлять дом незакрытым, — лепечу что попало и активно трясу ладонями, призывая Громова помочь и поддержать легенду.

Какой! Сначала погибли намёки, а после родился Громов. Истукан мойдодырный.

— Ладно, пошёл я. Дела, — ударяет по рукам Виктор.

Громов разворачивается и молча, ничего не говоря, направляется следом за Жаровым. Мой организм, рискующий нарваться на незапланированную голодную смерть, опережая других претендентов на премию Дарвина, подталкивает меня вперёд.

— Слав, ты только скажи, куда за продуктами сходить, — топчусь возле него, выписывая цыганские танцы.

— Закрыто всё, — отмахивается, как от назойливой мухи.

И я снова злюсь. Что за мужики пошли. Вон, жаров какой. Наверняка бы без еды не оставил.

— Громов, ну вот прям всё-всё?

— Всё-всё, — зевает в кулак под скрип калитки. — Я в город. Сиди.

— Нет! — в панике выкрикиваю и хватаюсь за рукав его куртки, а Громов вопросительно выгибает брови.

— Я боюсь. Одна, — бубню недовольно и шмыгаю носом. Затем хлопаю ресничками и, стискиваю пальчиками рукав потрёпанной грубой кожаной куртки, приподнимаюсь на цыпочках. — Можно с тобой?

В успехе уверена на двести из ста. Мне Слуцкий отказать не мог, когда я так делала! А здесь Громов. Он вообще в душе очень мягкий и добрый. И отзывчивый!

Вот ещё пара секунд и растает.

Когда уголки тонких губ дёргаются, я победоносно улыбаюсь. Но так и застываю ошарашенная раздавшимся внезапно смехом. Громогласным таким, богатырским. Так, чтобы даже дух банник, погоревший баб Нюры, услышал.

Врастаю в землю, не понимая причин истерики.

— В зеркало себя видела? — пищит, утирая слёзы, а я возмущённо распахиваю рот.

— Громов, ты хамло.

— Тебя ни то, что в магазин, на вокзал никто не пустит, — кашляет, прочищая вибрирующие от гогота связки. — Фух, мама дорогая, Светляк, у нас такие в КПЗ через день отдыхают. Я за молоком к прилавку отвернусь, мне где тебя потом искать?

— Как дала б тебе, — бубню и, игнорируя подрагивающую в судорогах фигуру, обхожу вокруг. — Где твой сарай? В него хоть в приличной одежде можно?

— В приличной — можно. В твоей — сомневаюсь, — хмыкает в спину, а затем, не дожидаясь реакции, подпинывает между лопаток. — Иди уже. С другой стороны дома. Да куда ты чешешь, вот стоит.

И, словно в подтверждение, старенький крузак приветливо моргает натёртыми габаритами.

— Громов, серьёзно? У тебя комплексы или что?

— Ты прекрасно знаешь про мои компексы, — внезапно обжигает дыханием ухо, да так, что кровь в венах разворачивается и резко в обратную сторону циркулировать принимается. А затем отвешивает увесистый шлепок по пятой точке.

Обезоружено моргаю, стискивая раненое полушарие.

— Залезай, — невозмутимо выдаёт Громов, пока я растираю полыхающую булку. — Пока сидеть не больно.

Поперхнувшись, давлюсь слюной.

Ой.

А кто-нибудь подскажет, это считать за подкат, грубый флирт или старая дружеская беседа ещё прокатывает?

— Вперёд.

Громов с выражением победителя стоит на улице под светом мигающей через одну букву вывески магазина. Распахивает пассажирскую дверь, ехидно хихикая, и пускает в салон холодный воздух, отчего я сильнее стискиваю потрёпанную сидушку под жопкой и отчаянно верчу головой.

— Я не пойду.

Да, я сама просилась!

Но я же не знала, что из маленького прямоугольного зеркальца под козырьком на меня посмотрит самая натуральная чупакабра! Говорят ещё, что её не существует!

Куда там. Меня сейчас в огород выпусти, кролики и козы сами пункт сдачи крови организуют. Ещё и алтарь для жертвоприношений на всякий пожарный.

Видок будь здоров.