Лечу к чемодану и перетряхиваю косметичку. Выбор падает на яркую палетку, купленную в глубокой депрессии. Затем вытаскиваю самые цветастые наряды. Кожаная юбка в пол с джемпером кровавого цвета мигом летят в дополнение к бабушкиной коллекции платков. Обматываю ими бёдра, делаю цепочку из кругляшков серёжек и втыкаю в ухо.

Довольная своими стараниями, кручусь перед зеркалом. Вот теперь меня цыгане лёгкостью за свою примут! И хоть и не видно, цепляю на щиколотку цепочку.

Красота. Эх, мне бы в детстве такую коллекцию косметики и вещей!

Подмигнув себе в зеркало, я подрагивающими от смеха губами зажигаю фитиль.

— Суженый мой ряженый, — таинственным голосом говорю, водя бумагой над огнём. — Явись ко мне разряженный. Или как оно там?

Зеркало молчит, конверт тоже. Только пламя подрагивает под движение воздуха.

— Эх, ни романтики, ни магии, — обиженно цокаю на конверт и кладу его рядом со свечой на стол. — Только грим зря перевела. Ты в курсе, чё почем? Денежка сама себя не насосёт. Эх и как смывать-то? Меня в таком виде и мать родная не узнает, — бубню себе под нос, отправляясь в скромный санузел, явно сооружённый на скорую руку.

Подача воды так себе, я уже выучила. Прижимая к груди мицеллярку и ватные диски, оглядываюсь, пытаясь найти пятый угол, в который всё можно спихнуть. Он, к слову, находится быстро. Полочка, прикрученная на еб твою, мать и честное слово, прямо перед глазами над умывальником, вместо зеркала.

И на ней гордо восседает кот!

— Кыш! — шиплю на него, но тот лишь хитро щурится. — Кому сказала!

Судя по всему, не ему. В итоге, помогая себе коленом, сжимаю кучу вещей в объятиях. Кран открывается не с первого раза. Когда я красная и, порядком уставшая, смачиваю пальцы под струёй воды, кот, наконец, понимает намёк.

И спрыгивает на пол, смерив мня возмущённым взором.

— Сразу бы та…

— Мяу!

— Да что с тобой делать! — восклицаю, хныкая, и разворачиваюсь. — Ты же как-то зашёл, правда? Тебе прям обязательно нужна моя помощь для открывания двери?

— Мяу, — невозмутимо упирается мордочкой в косяк. — Мяу.

— Что б тебя! — со злости толкаю дверь.

И в нос вместе со сквозняком влетает густой запах гари.

— У дяди гори, у тёти гори, а у Ланочки — не гори! — с визгом вылетаю в коридор следом за чудовищем, облизывающим усища.

Самые страшные картины проносятся перед глазами.

«Он тебя выкуривает сейчас», — добивают всплывшие слова Громова.

Бр-р!

Трясу головой. С чего я взяла, что сразу Слуцкий? Он тоньше действует и эффективнее. Наверняка Громову там уже пояснили подробно внутрижопно, чья я жена и почему выселить меня светит ему звёздами, а не выселить — геморроем и недержанием сфинктера в старости.

Нет, здесь другое.

Проворонила свечу? Вспоминаю, как ветер колыхал пламя. Занавески. А я ещё, дура, и конверт прямо на столе оставила!

В комнату влетаю уверенная и осознавшая полноту собственной тупости.

Замираю в пороге. Дано: свеча на месте, конверт нетронут. Занавеска колышется, пламя задуто. А кот смотрит на меня со снисходительным смешком. Отлично вижу, как ржёт морда шерстяная и не скрывает. Демонстративно запрыгивает на стол и лапой ударяет по подсвечнику.

Смотрит на меня. Мол смотри, дура, как пожар делается.

— Но если не я, и не ты, тогда кто и где? — логично задаю вопрос зевающему коту.

Словно услышав мой возглас, с улицы раздаётся крик. Аж поджилки дрожат от него. И плохо моментально, будто моё последнее имущество в пепел обращается.

А кот смотрит. Внимательно. Затем с намёком поворачивается к окну.

— Нет, нет, нет, — отрицательно мотаю головой. — Приедут пожарные и разберутся. Не моё дело. Куда мне? Небезопасно. Не, не, не.

— Мяу.

— Да и чем я помогу, ты-то тоже? Мешаться там, стоять, глазеть?

А количество голосов увеличивается. Опять дежавю. Помню, как когда летом приезжала, вечно то сарай у кого-то сгорит, то баня. А то и того страшнее. И ни разу не было дня, чтобы бабушка не вышла.

Не принято так в деревне. Все идут. Кто водой, кто землёй, кто добрым словом.

— Громов, дома ты⁈ — смутно знакомый голос из-за калитки.

— Славка⁈