Когда суматоха заканчивается, я на автомате гружусь в какой-то седан. За рулём Миха, спереди с ним — Павлик. Перед нами и за спиной воют сирены, а я сижу, в шоке растирая виски.

— Папа, вау! Пап, это пушка, пап! — пищит восторженный ребёнок, подпрыгивая на месте.

Она ненароком задевает меня, вынуждая прижаться ближе к окну. Громов же, поглощённый своими мыслями, вообще ничего не замечает.

И по-моему, он зол.

— Пушка, пушка. Сначала папу точно уволят, потом лишат родительских прав, следом посадят, возможно, убьют, а потом вернётся твоя мама и сделает из меня фарш. А тебе пушка, — вздыхает Громов, обнимая дочь за плечи. — Миха, ты следом пойдёшь!

Зло пинает водительское сиденье, а Миха чиркает балаклавой потолок.

— Ты просил чё-то по-быстрому, — зыркает недовольно в зеркало заднего вида. Я организовал.

— Я просил с дочкой посидеть, — шикает Громов, — А не запихивать её в багажник Слуцкому!

Как интересно. Перевожу взгляд с одного заговорщика на другого. Судя по всему, банда, Маргарита и Миха не дают Громову покоя.

— Па, ну круто же, — пинает Громова в плечо Рита, а затем, ревниво сверкнув глазами в мою сторону, обнимает его за руку и ластится кошечкой. — Я сама придумала.

— Я не сомневаюсь, — строго, продолжая её поглаживать. — Чем вас не устроили фотки с документами?

— Ой, блядь, Громов, нет таких заебистых ментов, как ты, — шикает Павлик. — Ориентировку то на колене напечатал, и то пока в морду не сунул Денису, хоть бы хер.

— Это не повод рисковать жизнью моего ребёнка. Я её в багажнике увидел и охуел! Совсем больные?

— Зато правдоподобно, — пищит Рита. — Ну па…

— Город оцеплен, никуда бы они не уехали, — добавляет Миха. — Слуцкого бы в решето превратили. Хорош ныть. Королева, ты там уже звонишь?

Куда? Смотрю на выплёвывающего в окно бычок Миху, а затем растерянно на телефон.

Похоже, куда-то и правда собиралась.

— Пап, я честное слово, больше никогда не буду курить, пап.

— Про это и сгоревшую баню мы поговорим после.

Рита обиженно фыркает. Замолкает, видимо, перебирая варианты на смягчение отца. Я старательно не отсвечиваю.

Чувствую себя максимально лишней и крайней во всём. Теперь у этой милой компании проблемы. Настоящие и очень серьёзные. Потому что они вступились за меня.

Мне больно, неуютно и крайне одиноко в набитой битком людьми машине.

— Па, ну я же молодец? Он же плохой человек. А я его поймала. Круто же было?

Острый осколок впивается глубже, пока я улыбаюсь от умиления.

Громов — хороший отец. Долбанутый, явно. Но классный.

— Конечно, круто, — теребит её по волосам, и ловит мой взгляд.

Его кадык дёргается.

Я не могу скрыть печаль.

Рита — чудесная девочка. Прекрасная. Она замечательная и очень похожа на своего папу. И я рада, что она у него есть.

Но мне очень хочется плакать, соприкасаясь с ней рукавами куртки.

— Рит, познакомься, это Света. Она моя, — осекается, когда я качаю головой, а затем недоумённо хмурится. И дополняет под внимательным взором дочери. — Со мной живёт.

— Временно, — добиваю необходимые знаки препинаний в конце, а затем поспешно перемещаю взор на царапающую меня каждой ресничкой Риту. — Спасибо тебе большое. Ты очень смелая девочка.

— Зато ты трусиха, — показывает мне внезапно язык и мигом жмётся к отцу.

— Рита!

— Да что я?

— Извинись.

Закатывает глаза.

— Извините. Можете жить, раз надо, — бубнит, а Громов шумно выдыхает, закрывая глаза. — Только недолго.

— Рита, это взрослые сами решат, — одёргивает её Громов.

— Я не задержусь, — говорю в противовес ему, а затем поспешно забиваю эфир, чтобы не выдерживать тяжелый взгляд. — Так, кому я должна звонить, кроме горы адвокатов? Вмой план и моё участие в нём меня кто-нибудь посвятит?

* * *

— Лика, детка, у нас всё в полном порядке! — нелепо хихикаю в нагревшуюся трубку, размазывая чайной ложечкой варенье по розетке. — Ты же знаешь Женю. Сплошной медовый месяц.