На последнем слове морщится и подозрительно приподнимает бровь. Понятно, куда там настоящим мужикам до дел Меркурия с Венерой. Их более земные вещи беспокоят.

— Любопытно, кто в таком виде расхаживает, кроме шарлатанов, — хмыкает в кулак, мигом теряя очарование.

— Стиль у меня, понятно? — зыркаю злобно, а Виктор тут же поспешно кивает.

— Несомненно. Ты только по дереву постучи и сплюнь, чтобы я видел, ладно?

Неловко улыбаемся.

— Пойду я. Заходи, если что.

— А Громову ничего не надо передать?

— Ему уже передали.

Подрываюсь с места, соображая, как корректно попросить задержаться Виктора, чтобы не навязываться.

— Вить!

Он оборачивается, а я застываю. Потому что не хочу, чтобы понял неправильно. Но и оставаться запросто одной, разгуливая целый день на улице, очень не хочется.

Ночь оживает. Солнце почти не красит горизонт, а на фоне отчётливо заводят свою песню сверчки. Громко и проникновенно. И через их стрекот отлично слышно, как совсем недалеко тянут какую-то красивую песню местные бабульки. Возможно, среди них та самая баб Нюра.

Я не замечаю, когда Виктор подаётся вперёд. Опешив, недоумённо моргаю, не зная, как реагировать. На стремительно приближающийся изумрудный взор.

— Жаров, тебе домой не пора? — рычит за спиной Виктора знакомый голос.

Громов, собственной персоной. Стоит под единственным на участке фонарём, жаром пышет, от которого несчастные комары дохнут и замертво падают.

Какая сирень с Громовым вырастит? Никакая. Аура у него, живодёрка.

Смотрит так, будто у меня на лбу штрихкод. Пикни и в глазах засветится: «Колбаса деловая, Громовская, пятьдесят два килограмма». А я не Громовская! И не Слуцкая! Своя собственная я.

Но кто меня спрашивал?

Возмущённо поправляю разнопёрую шаль на плечах. Надо было, чтобы Виктор хотя бы в щёчку чмокнул. А что? Громов здесь со своей Ленкой обжимается, а мне нельзя? Эх, жалко теперь даже, что Виктор не успел, что он там собирался, сделать.

От меня один поцелуй не убудет, а багровеющее от ревности лицо Громова — бесценно. Да, да. Есть вещи, которые ни купить, ни украсть. Мне ничто так морщины не разглаживало, как его налитые кровью глаза. Молодею с каждой секундой. Это бы чувство сцеживать и по банкам разливать — уф, озолотиться! Никакая слизь улитки азиатской центеллы рядом не ползала.

Мир без баб неуверенных в себе. Как я сейчас. Когда мне нос опускать, если здесь представитель тестостероновой маскулинности ладонью от жуков отмахивается и жмёт руку своему предполагаемому сопернику, а сам взгляда не сводит. Крепкого, забористого. Пробирает в мурашки. Струится пьянящим вином по венам, теплом разливается.

Поцелуй вспоминается сразу же. Яркий, острый, уверенный. Тело поскуливает, припоминая мурашками, где именно его губы и руки блуждали.

Остывшее было лицо вспыхивает. Отворачиваюсь, разглядывая кратеры на полной Луне. Красивая, пузатая. Сияет, прямо как мой штрихкод на лбу. Тот самый, ага.

— Как?

— Обошлось, — хмыкает Жаров. — У вас что?

— Работаем, — пространственно отвечает Громов.

То ли пожар так сказывается, то ли общий стресс. Но резко хочется, чтобы Жаров растворился. Я двадцать семь оправданий неявившемуся Громову, зачем придумываю стою? Чтобы потом одной на железных пружинах спать?

Баня снова на ум лезет.

То ли овуляция, то ли полнолуние. Голова кругом идёт, ноги подкашиваются. Не колени, а шарниры. Того и гляди на шпагат расползусь, не соберёшь.

А желудок предательски подаёт сигнал бедствия. Громкий, с отдачей и последующим эхом. Чтобы каждый в деревне знал, куда срочно тащить подношения.

Ошарашенно распахиваю рот и прижимаю ладони к истерично спазмирующему животу.

Тюленюшки, сиренюшки!

Ещё бы. Конечно, у меня галлюцинации! И слуховые, и предоргазменные. Организм от голода дохнет, вот и мерещится, словно в пьяном бреду.

Одним чаем сыт не будешь.

Растерянно оглядываюсь, пока мужчины умолкают и оба оборачивается на меня.

— А магазинчик у вас какой-нибудь есть? — смущённо царапаю носком землю.

Громов моргает снова и снова, а затем переглядывается с растерянным Виктором.

— Не ела? Целый день?

Смотрит, будто мне пять лет, а в голове вместо мозгов солома. У меня уважительная причина, между прочим! Я пожары здесь тушила!