Вздыхаю. Отличный гарант. Теперь чётно заработанное попробуй отбери.

Погрузившись в своим мысли, не сразу замечаю приближение Громова.

Зря, зря.

Ибо через мгновение он хватает меня за запястье, а я с визгом оказываюсь на ногах. Стою, балансируя на скользкой поверхности, уткнувшись носом Громову в грудь. Фиксируюсь.

Сердце грохочет.

Моё.

Его.

Как намагниченные, друг друга толкают, заводя сильнее.

Дышать нечем. Кто-то подлил на камешки?

Уф.

Вижу, как по его белой рубашке расползается покрое пятно от моих рук.

Убавьте температурку, вселенная вас возблагодарит.

Так и задохнуться можно! Девочка за тридцать подобные стрессы без продолжения противопоказаны!

Полотенца совсем нет. Свисает тряпочкой из моего кулака, зажатое между нашими горячими телами. Что оно там прикрывает? Только остатки моей стремительно тающей совести?

— Ментовский беспредел, получается? — лепечу с надеждой, едва удерживая стремительно сползающий с груди узел.

— Не получается, — вздыхает, почти грустно.

По лопаткам мурашки. Добротные, со стадо слонов. Его руки опускаются по моим предплечьям.

— Почему? — лепечу пересушенными губами.

Отстранясь немного. И застываю.

Смотрит, уф, мурашки. Зачем только дрова тратила? Пар прёт от обоих, топор вешай.

А у меня из защиты инструментов: храбрость, ковш и несчастное мокрое полотенце, сползающее вниз по груди.

— Дом мой, Светлячок. И баня.

— И-и-и.

— И полотенце тоже.

В замедленной съёмке наблюдаю, как он, ехидно лыбясь, тянет кусок ткани на себя.

А узел выскальзывает у меня из рук под ехидные танцы искр у его серых глазах.

Ах, ты, козёл!

Да. Как поёт Олечка Бузова, половин в доме на нас двоих явно недостаточно.

О том, что я девушка талантливая, ещё ма говорила. Когда я, разодрав новое платьице на тончайшие лоскуты в абсолютно сухую погоду, не выходя за забор, приходила ревущая домой.

«Ну, талант», — грустно вздыхала ма.

Сложно не согласиться.

С того дня в себе и не сомневаюсь.

Но вот в том, что я, подобно могучему Тору, не просто запущу свой банный Мьёльнир, но и попаду им ровно в центр лба мигом побелевшего Громова, признаться, сомнения закрадывались.

— Слав, ты живой? — пищу, перетягивая обратно полотенце из ослабевших рук.

И ловко оборачиваюсь им, пока догорает спичка в зрачках Громова.

— Может, холодненького? — неуверенно кошусь в сторону лежащего на полу ковша.

Побыл Мьёльниром, послужит им компрессом. Ему, сложно, что ли? Нас уже вон, остудил.

Пока я мысленно прикидываю, считается ли травма черепа ковшом самообороной, или это уже использование холодного оружие для преднамеренного убийства с целью завладеть жилплощадью, фигура Громова обретает движение.

Нисходящее по косячку.

— Эй, ей, ей, Громов! Отмена! — взвизгиваю, рассеяно обводя взглядом пространство.

На автомате хватаюсь за ковш.

Замахиваюсь.

Останавливаюсь.

«Стоп, Ланочка. Мы в итоге убиваем Громова, чтобы дом забрать?», — удивлённо спрашивает внутренний голос.

Кто бы знал! Вообще, в планах не было, но…

А-а-а, есть такой вариант?

Висну.

На секунду представляю: я, в чёрной шляпке, очках и с вуалью промакиваю кружевным платочком слёзы. Стильная такая вдова.

«Не то чтобы я против, но нападение на полицейского вряд ли подходит в картину „спрятаться от Слуцкого“»

Тьфу ты! Намойдодырила в мыслях, называется. Какая вдова? Какой Громов?

Видимо, желание придушить Слуцкого ночью подушкой на протяжении последнего года спроецировалось-таки на Громова.

Откидываю несчастный ковш. Как в боулинге, он летит на оставшиеся в живых бутыли и выбивает страйк.

Место преступления, конечно, красочное. Помылась, называется.

Теперь баню отмывать надо.

— Или подожди хотя бы, пока я из дома свалю, что ли, — бубню обиженно.