— И громко. Пожалуй, исполню что-нибудь из творчества Оленьки Бузо…

Громкий отчаянный рык вырывается из каки-то невероятных глубин Громова. Уверена, именно так и плачет душа.

К моему шоку и полнейшей дичайшей радости Громова, всё необходимое нам приносят через десять минут по его просьбе. Сияя, как начищенный электрический чайник после лимонной кислоты, Громов взирает на меня победоносно, пока я моргаю, разглядывая герметичные упаковки абсолютно на всём.

Ещё и нужного размера.

И даже наматрасник.

— Приступай, золушка, — хмыкает, торжественно вручая мне тряпку и ведро. — Будь хорошей девочкой, начни с санузла. Мыться хочу, сил нет.

Через полтора часа, я, вымотанная в край, недовольно бухтя под нос что-то о начищенных мойдодырах, которые уползли, даже не сверкнув намыленными кубиками добывать чай к нашему теперь безопасному ужину, заползаю в сверкающий душ.

Когда тёплые струи касаются кожи, с губ слетает восторженный стон.

И ненависть смывает с тела с каждым движением руки.

Потому что я понимаю, как Громов прав. Я тоже хочу нормально помыться и нормально лечь спать. Даже сейчас жажду скинуть к чёрту сланцы и насладиться твёрдостью мокрого пола, но сдерживаюсь. Всё-таки хлорка пробирается не везде.

В отличие от облегчающего пара, который раскрывает каждую пору и впитывается в гудящее от перенапряжения тело.

Звенящее.

Гладкое.

Возбуждённое.

Каждая мышца искрится, когда я скольжу ладонями вниз по животу, но сомнительность места несколько отрезвляет. Я отлично знаю это ощущение. Мой организм адаптировался и научился выплёскивать напряжение так.

К сожалению, из-за блуждающего на поверхности либидо, я не сразу замечаю скрип петель.

И понимаю, что нахожусь не одна, только когда стеклянная перегородка отъезжает в сторону.

Дружно растекаемся.

Пена — по мне, я — по полу, грозовые раскаты — по туманным радужкам Громова, а его густой взгляд — по моей обнажённой груди.

Сказать хочется что-то. Хлёсткое и обидное. Или отшутится махом. Что угодно сделать, лишь бы развеять плотный пар, пробирающийся в лёгкие.

А затем я решаю, что мы взрослые и свободные. Да, вот так просто.

Мы оба имеем право делать то, что захотим.

Спать, есть, трахаться. Он. Я и, ставшая мигом независимой, душевая лейка.

Она с грохотом летит на пол, пока я взмыленной задницей протираю пищащую от блеска плитку.

Потому что и Громов, выпивающий мою душу через рот, тоже что-то решает. Нас окатывает брызгами. Внутри, снаружи. Я теряюсь в сносящих потоках, улавливая лишь движение губ на моих.

Стеклянная перегородка стонет, едва моя спина врезается в прозрачную поверхность. Верю в неё больше, чем выпускница в силу девственности. А ещё в Громова, чьи руки успевают и придерживать меня, висящую мартышкой на его талии и шее, и пробираться подальше и поглубже.

На пару с языком.

И вот он весь так глубоко, а мне мало. Зияет дырень посередине груди. И я всхлипываю, хватаюсь за шею, трусь о деревянный член между ног. Бёдрами, руками, промежностью. Но Громов то и дело скользит по начищенной плитке.

В какой-то момент мы оба замираем. Я крепко прижимаюсь к Громову, обхватив его руками и ногами, а он быстро оглядывается.

И ни слова не говоря, вихрем выносит нас из душа.

— Так и знала, что ты тоже не любитель грибка, — хихикаю, воспользовавшись паузой, а через миг пищу, утопая в одеяле.

— Я не любитель найденных в интересных позах трупов из забавных историй подбуханных криминалистов.

Громов хватает меня за щиколотку и тянет на себя, пока я пищу и брыкаюсь.

— По-моему, живенько получилось бы, — хихикаю и пощипываю пальцами скользящую под руками простынь.

Она мигом покрывается каплями, но не успевает прилипнуть к телу. Горячие поцелуи по позвоночнику отвлекают меня, пока Громов выставляет меня так, как ему угодно. А я и знай стараться: жопку отклячиваю, поясницу выгибаю, мурлыча под грубыми поглаживаниями, под локти подушку пристраиваю. По-деловому так, с толком.

Потому что взрослые.

И я тоже так хочу.