— Ты мог поговорить со мной, Громов! — срываюсь и, изловчившись, ударяю его кулаком в грудь. — Не хотел тогда? Хорошо. Мы ещё месяца два вместе были! Ты мог… Чёрт, и потом! Приехать и поговорить! А вместо этого подумал, что я с каким-то богатеньким за деньги. Решил, что я к нему в Москву собираюсь. А тебя тащу, видимо, в качестве оправдания.

— Ты выглядела счастливой. Каждый раз с ним.

Не веря ушам, закрываю их. Не могу. Просто больше не выдержу это слышать.

— Ты трахнул мою подругу, Громов! — рявкаю, не жалея дребезжащих стеклом связки. — Из-за того, что тебе что-то «показалось»! Себя слышишь?

Вырываюсь из хватки и, оказавшись на улице, жадно хватаю ртом воздух. Он очень бодрит. Пробирает до костей, возвращая устойчивости в конечности.

Пятнадцать лет. Слишком большой срок для обид и боли. Плевать уже. Никакие разговоры не вернут ту открытую миру и наполненную амбициями местами наивную девочку, угодившую прямо в умело расставленные сети мучителя.

Преданную. Открытую. Жаждущую поддержки.

Ничего. Сталь и не так закаляется.

А у меня впереди целая жизнь.

Когда за спиной раздаётся хлопок двери, я уже в норме.

— Светлячок.

— Громов, у тебя было пятнадцать лет поговорить, — улыбнувшись, запрокидываю лицо к небу и с удовольствием впитываю редкие падающие капли. — Я ждала, правда. А сейчас не хочу, хорошо? Спасибо, что помогаешь, правда, это очень важно и нужно сейчас. Но давай не будем лезть в прошлое, ладно?

— Нет.

Устало оборачиваюсь. А в следующий миг леденею от яркого, ударившего по глазам света фар. Успеваю только зажмуриться, как раздаётся визг тормозов.

Жива. Первое, что осознаю, отойдя от шока.

Второе. Я плотно стискиваю в объятиях вздымающуюся грудь моего предателя-мойдодыра.

Приоткрыв один глаз, с неудовольствием констатирую данность: трусливо вжимаюсь моськой прямо в стратегически предназначенную между литых мышц выемку.

— Громов, целы?

К нам подбегает взволнованный парень. Балаклава сдвинута на лоб, из-под чёрной футболки виднеется забитый рукав. Мельком думаю, что он наверняка замер.

И только понимаю — это он только что чуть не снёс нас на своём тракторе.

— Нормально.

Возмущённо поднимаю взгляд на спокойного мойдодыра. Что значит «нормально»⁈ У меня, может, травма теперь. Глубокая, душевная, психологическая!

— Фух, — стаскивает с головы шапку и проводит рукой по микроскопическому ёжику тёмных волос. — Трубка, походу, опять полетела.

— Эвакуатор вызывай, Мих, — подаёт голос равнодушный Громов. — Я тебя с неисправными тормозами с парковки не выпущу.

Задевает меня его спокойствие. Что здесь, что в машине.

Всё мне не так, да.

Спокойный — бесит, возмущённый и кающийся — тоже бесит.

Дабы не оставаться больше рядом, протестующе взмахиваю шевелюрой и решительно направляюсь в сторону светящихся дверей. Краем глаза подмечаю куртку от формы, похожей на военную, свисающую со спинки пассажирского сидения древнего гелика, под колёсами которого едва не оказалась.

Хорошие знакомые у Громова. Есть с кем выиграть время.

В прохладное и яркое помещение магазина захожу, наполненная разными противоречивыми мыслями. И в шоке задираю голову, почувствовав аромат свежей выпечки.

Удивительно. В этом городе я была последний раз, когда вместо приличной сетки ларьки стояли. Поэтому ожидала запаха притухших бананов, рыбы и прочего. А здесь — пекарня.

Настроение послушно подскакивает вверх, сто́ит разглядеть на прилавке испечённые булочки. Естественно, что может быть лучше только что приготовленного багета? Только два багета!

Именно их моментом отправляю в корзинку.

Подхваченная потоком вдохновения, напевая себе под нос, порхаю невесомым пёрышком между прилавками. Ассортимент впечатляет, поэтому я, воодушевлённо размахиваю ношей, выписывая незамысловатые фигуры на поблескивающем от влаги полу.

Баклажаны, куриная грудка, помидоры — всё вызывает дикий восторг. Как и отдел с фермерскими продуктами производства местной фабрики.

Из нашей деревни.

Улыбаюсь, зависая над красиво расфасованными яйцами.

— Мама, — пищит тоненький детский голосок за моей спиной.