— Тогда извините, Демьян. Но я тороплюсь.

— И куда же, позвольте полюбопытствовать.

Сирень шелестит, вызывая улыбку.

— К бабушке, — отвечаю, а он скромно улыбается.

— Не смею задерживать, Лана Романовна. Звоните.

Вещи я собираю, широко распахнув окна. Потому что больно красиво поют бабушки соседки. И не хочу я сейчас слушать никакую Олечку Бузову.

Мне больше немало половин. Мне много.

Сиреневого запаха, что пропитывает ещё тёплый от лучей дом. Души, с которой замки сорвали. Сердца, которое никак под рёбрами не помещается. Потому что оно пропитано домом.

И разбухает, как губка.

Оно так стучит и трепещет в каждом миллиметре родной земли, что оторвать, как от себя кусок отпилить.

Бабушки поют.

И-и я подпеваю.

Пока без слов, чисто мотив. Но где-то и строчки на подкорке всплывают. Откуда бы знать, да? Но нет. Ветер окошком скрипит, занавеска приподнимается. Ещё немного, чуть-чуть. И покажутся слова.

Через искристую мелодию пробивается шаги, которые я выучила так быстро.

Хотя скорее никогда не забывала.

— Смотри — а, выжил. Думала из тебя теперь только котлеты делать, — хмыкаю, бережно сворачивая в чемодан «цыганские» платки, и добавляю сверху книгу, с крепко зажатой между страниц веточкой сирени.

— Ты тоже, — запинается. — Развиваешься. Ради разнообразия встречаешь меня одетой.

Глотаю колючий ком. Шутки не идут. Чиркаем огнивом, а только искры и получаются. Сгорели наши деревянные щиты, а остатки водой залило.

Не выходит у нас. Не о серьёзном поговорит, не посмеяться.

Я сижу на полу вместе со своими толком и неразобранными чемоданами. Они блестят поцарапанными боками, выплёвывая наружу тонны спрессованной одежды.

Перебираю, распихивая максимум того, что ещё три года сохранит воспоминания мне об этом месте.

О доме, от которого через три года не останется и следа.

Потому что это дом Громова, а не мой.

Заталкиваю фотографию в рамочке, подушку, вышитую бабушкой. Будь у меня чемодан побольше, я бы утащила весь дом. С землёй. И деревней. И чтобы там были все.

Как назло, не влезает. То один угол, то другой торчит из-за молнии. Сажусь сверху на чемодан, но безуспешно. Наконец, сдавшись, опускаюсь на пол и прижимаю подушку к груди. Будто кто-то сейчас отберёт.

А я не согласна. Я воевать за неё готова. Потому что ничего дороже моей подушки нет.

Да. Решительно вышвыриваю тряпьё, освобождая место.

Половицы скрипят, а следом лязгает металлическими пружинами кровать. Душно сразу. Перебор содержания Громова на квадратный метр помещения.

Слабею сразу. Потому что сила, которую Громов даёт, только без него действует. А рядом с ним я девочка сопливая. Того и гляди разревусь, на шею кинусь.

— Громов, — зло отшвыриваю какой-то безумно дорогущий кардиган. — Не сиди над душой, без тебя тошно.

Желваки по лицу ходят. Оживляют потёртый бетонный монумент.

— Давай заново начнём, — выдаёт он, а я беззвучно всхлипываю, шмыгнув носом, а затем поспешно прячу взгляд среди вещей. — Светляк, что нам мешает? Взрослые уже, сколько можно хернёй маяться.

— Подтверждению той херни четырнадцать лет уже. Талантливая такая бегает, на тебя похожа.

Улыбаюсь. Мышцы скованы, будто в лице полтонны филеров.

— Рита на два месяца раньше срока родилась, — внезапно выдаёт Громов. Перебирает пальцами по ладоням, то сжимая, то разжимая кулаки.

— Хочешь сказать, что с Ленкой ты не спал?

Кривится, пока я перебираю подушечками пальцев хитроумную вышивку. Молчит. Да и так ясно, что спал. Просто пытается заполнить хоть какие-то пробелы.

И как бы ни сосало в груди, я тоже хочу.

— Светляк, это нечестно. Пятнадцать лет прошло. Мы не можем отмотать, поговорить и поменять всё. Да, глупость сделал. Молодой был, идиот, в голове хер пойми что. Вспылил, подумал, что таких, как ты у меня ещё двести будет.

— Тогда почему ты просишь меня забыть то, от чего сам таких глупостей натворил?

Хмурится. Выпрямляется, опираясь на колено широкой ладонью.