Нет, а чего он, как не мужик, девушку подставляет? Наша партия сильных и хитроделанных давно решила, что мужчина от женщины не отличается только тогда, когда нужно женщине. В остальных случаях, равноправие — это он сильный, она красивая.

Может, и подождать умирать пару минуточек ради сохранения природного баланса. А то вся сирень завянет без моей ослепительной улыбки.

Здесь-то я и слышу его.

Хохот.

Истеричный, отчаянный, с повизгиванием и похрюкиванием, будто порося режут.

Ой.

В смысле, щекочут минипига.

Размером с коня.

— Громов! — гневно выкрикиваю и хватаюсь за первую попавшуюся в руки банку.

Но новый заряд цели не достигает.

Жаль. Жаль.

Я уже поверила, что из меня классный громовержец выходит.

Снаряд исчезает в руках Громова.

— Ты в курсе, что за покушение на сотрудника сажают? — подкидывает банку в воздух, а затем ловит и не глядя протягивает мне. — Твоё?

Гневно выхватываю

— Мы в моём доме.

— Моем.

— Это мы ещё разберёмся, насильник несчастный! — фыркаю и, треснув волосами по лицу осоловело моргающего Громова, задираю нос к потолку.

Эх.

Надо ли объяснять, что моя нога попадает ровно на мыльный участок пола?

Я королева везения.

* * *

— Светляк, не крутись, — Громов склоняется над моим лицом и ногой фиксирует кресло-качалку. Аж язык от усердия прикусывает.

С любопытством разглядываю его, запрокинув голову.

Изменился. Люди врут, когда говорят, что ничего не меняется. Одно из двух: или человек всегда рядом и вы просто не замечаете.

Или он не важен для вас.

И да, Громов важен. Нет привычки себе врать. Очень.

Был.

Ещё до того момента, как его щетина приобрела густой серый оттенок даже на тщательно выбритом лице. Когда на покатом лбу не виднелись первые заломы. Тогда брови, когда он хмурился, не нависали так низко, а юношеские мышцы не грозились разорвать сырую рубашку от каждого движения.

Наша весна.

Удивительно яркая, наполненная ароматами сирени, жарким шёпотом из глупых обещаний и бесконечной любви двух молодых тел и душ.

Эх.

Громов настойчиво тычет ватным диском куда-то в бровь. Видимо, когда падала, приложилась о свой Мьёльнир, за что тот ныне и висит наказанный в повинном углу.

— Не больно?

Качаю головой. Затем морщусь, когда антисептик задевает раненые ткани. Стискиваю губы на рефлексе. Чтобы не выдать любимый звук Слуцкого.

Громов внезапно дует. Как маленькой, на коленку. И небольшим потоком воздуха буквально припечатывает меня в реальность.

— Светляк, не халтурь, — хрюкает Громов, поправляя пачку замороженных пельменей, что я удерживаю на затылке. — Сама виновата, дурилка.

В груди напрягается.

И я вроде же понимаю, что ничего такого, но уже как-то про весну вспоминать не хочется. Выносит магию момента ещё холодным ветром.

— Я сама, — вежливо улыбаюсь, перехватываю ватку, а скулы сводит.

Громов равнодушно пожимает плечами.

Странная обида стреляет в сердце.

Ох уж детские мечты, да? Столько лет, а где-то ещё живёт в стервозе Лане девочка Света. И тычет в нежные места своим острым локотком.

Взгляд следит за Громовым. Он склоняется над треснутым бабушкиным зеркалом и ощупывает краснеющий лоб. Затем берёт замороженный окорочок и снова прикладывает к голове.

— Зачем приехала?

Упс.

Невидимый красный флаг выпадает на глаза.

И как ему объяснить?

«Меня преследует мой бывший муж, чтобы убить».

М-да. Такое себе объяснение. Мрачноватое для весны и солнышка. Да и размышления про мойдодыринг мне симпатизируют гораздо больше.

И чего я докопалась до того полотенца?

Ну, талант же.

— Отдохнуть, развеяться, — цокаю и кручу головой, устраиваясь удобнее на подтаявших пельменях. — Сирени надрать.

Где я вру? Правильно! Нигде. Адвокат так и сказал. Дословно.