Грязь, говно и лёгкий ветер с лёгким привкусом земли на зубах, вместе с угрожающе курсирующими над головой тучами добавляют настроения. Нужного.

На убийство с особой жестокостью.

— Я тебе устрою, Громов, — зло пинаю покрытое чёрными пятнами когда-то белое недоразумение и смачно влетаю в лужу бежевыми лоферами, заливая брызгами брюки из экокожи.

Шляпка гневно бьёт по спине, плащ угрожающе развевается на ветру.

Как вместе со всем этим безобразием с неба жжёт солнце, ума не приложу. Но оно таки ставит целью испепелить меня прямо на глазах маленьких гусят, которых с громким га-га-га переводит через дорогу гусиное семейство.

Естественно, я торможу.

Потому что отец, видимо, за слоем грязи, усмотрев по мне лису, нервно бьёт крыльями и, вытянув шею, шипит, грозясь погрузить меня в геенна огненную.

Страшно?

Конечно.

Если бы не одно но.

— Сам ты, ш-ш-ш-ш! — рявкаю и взмахиваю чемоданом, а гусь недоумённо давится. — Не видишь, женщина беде! Куда наперерез⁈ Пшёл вон!

Ибо нечего бесить!

У меня зла ровно на одну персону отвешено!

Устав, останавливаюсь и, тяжело дыша, запрокидываю голову к небу. В кармане вибрирует телефон, который я уже устала менять.

«Госпожа Слуцкая, как вы прокомментируете…»

«Лана Романовна, буквально пару слов…»

«А правда ли, что…»

Шмыгаю носом, а затем тру его платком. Ловлю аромат свежего хлеба и печально вздыхаю.

Есть хочется.

И плакать.

И от счастья прыгать, прямо в этой чёртовой луже. Потому что хорошо.

А кто меня, собственно, останавливает?

Забив на шепотки и косые взгляды, я вприпрыжку отправляюсь, раскидывая вокруг куски грязи и влаги до нужного мне забора. Соседка Нюра давится чаем, завидев меня с терраски, а её строители, собирающие баню, роняют какую-то балку.

Хватаюсь за скрипучую калитку и с наслаждением распахиваю её, ступая загвазданными кедами на почищенную тропинку.

— День добрый! — ору, перекрикивая визг Васькиного мотоблока, который тот, судя по всему, запускает дело без дела.

— Здрасьте, — хором летит со всех сторон. — А вы чьих будете?

Слуцкая.

Не идёт мне, да?

— Внучка я баб Тамары, — улыбаюсь, щурясь на солнце. — Не узнали, что ли, баб Нюр? Света я.

— Светка, — ахает она, — ой, мамочки родные. А я то думаю, что у нас здесь за машины такие богатые разъездились. Ой, ой! — голосит, поднимаясь с места, пока я с наслаждением купаюсь в рее реакции. — Моя хорошая! Клань! Иди сюда, Светка приехала!

— Какая Светка? Громовская, что ль? — показывает голову из-за стола вторая бабулька. А затем, схватившись руками за лицо, подскакивает. — Точно. Наша Светка приехала! Мама дорогая, господи, а худая то!

Они подлетают с мест, бегут ко мне. Я — на встречу. Обнимаемся, смеёмся и плачем.

Как я и хотела.

— А Славка где?

— За тобой в Москву поехал, — рычит недовольное за спиной, а бабульки, зардевшись, многозначительно переглядываются. — На телефон отвечать не учили?

Упс. Виновато улыбаюсь.

— Ой, всё. Нам пора, там сериал, — квокочут бабульки, перебирая ногами, то и дело постреливая взглядами в нашу сторону. — Молодёжь.

Приятно быть молодёжью.

Разворачиваюсь и встречаюсь взглядом с обозлённым и равномерно покрытым грязью Громовым. Мы долго сканируем друг друга, пока пузырь смеха не лопается, достигнув максимума.

— Вброд пошёл забирать?

— Чего ржёшь? — смеётся, утирая слёзы, пока я судорожно тру гудящие от хохота щёки. — Я слишком долго ждал.

— Три недели вместо трёх лет? — хрюкаю. — Ой, всё. Не могу больше смеяться.

— Это долго.

Согласна.

Долго.

— Это читерство, Громов. Мог бы и предупредить! — обиженно выдыхаю, вручая ему в руки чемодан и, не дожидаясь реакции, забираюсь на веранду и плюхаюсь за стол.

Пальцы касаются чистой поверхности скатерти, перед глазами свежий букет сирени, а вокруг вазы — ягоды и фрукты. И это так мило, что злиться больше не хочется, совсем.

Потому что вижу, что ждали. Сразу как-то неудобно, что я здесь, как свинья, развалилась. Но Громов успокаивает меня, когда валится напротив, на скрипнувший стул.