Именно такой Слуцкий сейчас соглашается на любой мой каприз. И послушно даёт время Громову, сам того не подозревая.

Который, по-моему, что-то совсем передумал меня спасать!

Уже и местные приличные магазины обошла, и сирень воровать полезла. А его нет и нет. Ещё немного и рванём в деревню. Там из камер наблюдения дай бог одна километров за двадцать до, где-нибудь на трассе, под кладбищем.

Я надеюсь.

— Ножки переломаешь, Светляк, — раздаётся бесцветно сбоку.

Вспомнишь солнышко, да? Едва удерживаюсь, чтобы не заорать от счастья.

Лишь пищу. Сначала от радости и облегчения, а затем от пронзившей икры боли. Потому что Слуцкий стискивает их чересчур яростно. От неожиданности выпускаю ветку из рук, и она пружинит назад, хлестнув мне по лицу.

Влажная полоса пощипывает под пальцами, пока я разглядываю сканирующих друг друга мужчин. Они испытывают друг друга взглядами. Если прошлая их встреча была похожа на хождение по льду, то сейчас на тротуаре перед забором парковой зоны ринг.

В синем углу.

— Громов.

В красном.

— Дочь мою верни, урод.

Стоп. Что-то новенькое. Распахиваю рот. Смотрю на одного, другого.

Немая сцена со сверчками. Моя челюсть падает так низко, что, по-моему, сталкивается с затылком Слуцкого. Слуцкий медленно опускает меня на землю, а я вопросительно смотрю то на него, то на Громова.

В груди щемит.

Неужели пострадала девочка?

Рита. Девочка, дата рождения которой скребёт драными кошками в сердце. Перед глазами ксерокопия её паспорта. Помню, как сейчас, слишком живы эмоции. Следом момент, когда Слуцкий наклоняется над разбросанными фотографиями и документами.

Да, я его не видела. Но отлично слышала скрип уже уставших суставов и половиц под его ботинками. Он сидел на корточках и разглядывал что-то.

Пальцы подрагивают. Кошусь на Слуцкого.

Неужели…

Сглатываю. Холод пробирает до костей.

У него идеальная память.

— Женя? — вырывается непроизвольно.

— Сдурела? — выплёвывает брезгливо. — Ты за кого меня принимаешь?

Ищу взглядом ответ в глазах бывшего мужа. Я понимаю, что он абьюзер и тиран. Но ребёнок… Нет, я предполагала, что он может использовать Риту, если потребуется, и боялась!

Но ведь не потребовалось.

Вижу полнейшее недоумение в расширенных зрачках. По-моему, искреннее. Подаюсь ближе. Только чтобы точно понять. Слуцкий никогда не лгал.

«Кроме как о дочери, верно?» — ехидно швыряет грязную тряпку мне в лицо подсознание.

Не верю. Неужели я столько лет прожила с монстром?

«Удивляет?»

Нет, понятно, но это же за гранью!

— Ребёнка моего верни, козёл, — резко наступает Громов, молнией разрубая ворох мыслей.

Да так, что меня сносит в сторону от летящих разрядов. Громов хватает Слуцкого за грудки до треска бежевого пальто. А затем, смачно, с чувством, от которого пальчики на ногах подгибаются, и припечатывает кулаком в лицо.

О, это неповторимое ощущение. Нет, я не люблю насилие. Но когда слышу хруст, понимаю, что придётся снова дать.

Есть у девочек эта точка невозврата. Когда её взмыленный мужик херачит обидчика. И резко «её» не кажется чужим. Будь то человек из плоти и крови, или диван, который она не может собрать самостоятельно. Или чурбак, по которому он ударяет топором и то разлетается в щепки.

Магия.

Передо мной кровавая бойня. С трудом к ней возвращаюсь, заставляя вынырнуть на грешную землю. Слуцкий изворачивается, даёт сдачи, и пока я фиксируюсь у забора, потасовка набирает обороты с каждой секундой.

— Мало увольнения⁈ — плюётся кровью Слуцкий, а на его светлой одежде растекаются багряные пятна. — Тебя даже дворником не возьмут!

Козёл! Осоловело смотрю на яростно дышащего Громова. Смеётся. Открыто, нагло. Каждым ха ударяя по клитору.

Что я там говорила про недотрах.

Извините. Дело не в нём. Просто на Громова я так реагирую даже в условиях кровавой бойни.

— С тобой, сука, в тюрьме поговорят так, что я от голода дохнуть с удовольствием буду!