И когда раздаются мужские хрипы, мой спаситель встает во весь рост и оборачивается. Тяжело дышит, но смотрит лишь на меня.

Я моргаю, привыкая к свету, а затем цепенею, увидев знакомое лицо. И в его глазах горит ненависть. Ко мне.

Я дрожу, чувствуя, как холод сковывает конечности и проникает в тело, но не могу отвести взгляд от полутемного недвижимого силуэта. Чувствую себя в этот момент дичью, загнанной на охоте в яму. Но вместо того, чтобы дать отпор, мои силы покидают меня, а зубы стучат друг об друга. Сказывается и сырость подвала, и пережитый испуг.

Будучи Беллой Арзамасовой, никто не применял ко мне физической силы, даже пощечины не выписывал, что уж говорить о попытке насилия.

Мне хочется плакать, но я стискиваю челюсти и держу слезы в себе.

— М-м-м, — раздается стон очнувшегося Угрюма.

Он лежит под ногами князя Бронислава, после пытается встать, но его споро бьют носком туфель меж ребер, и он кашляет, отхаркивая, кажется, все свои легкие.

Раздаются приближающиеся торопливые шаги, и вскоре внутрь вбегают трое стражников, один из которых — тот, кого Угрюм назвал Беляком.

— Князь, — растерянно произносит он и опускает взгляд.

Из-за яркого света, пробивающегося через коридор сквозь настежь открытую дверь, мне не разглядеть выражение его лица, но я слышу скрежет его зубов, когда к нему приходит осознание, что тут произошло.

— Гвардеец Угрюм напал на мою женщину, — спокойно произносит Брон и кивает Беляку. — Лишить его личного оружия, имущества и изгнать из столицы Дора и княжества Роден.

— Разве за такое не назначают виру? — шепчет один из гвардейцев, но в тишине его голос звучит чересчур громко.

Несмотря на то, что от голода и мучений у меня раскалывается голова, воспоминания Белославы подкидывают мне знания. Вира — это денежный штраф, какой был и у нас на Руси. Обычно она и выступала возмездием за преступление, в то время как изгнание применялось довольно редко, так как князья и бояре не спешили разбрасываться воинами. Так что гвардейцы неспроста удивлены решением Брона.

— Выполнять! — рычит князь, отчего у меня пульсирует в висках, и вскоре Угрюма выводят под руки, не слушая его возражений и попыток поговорить с князем.

Остаемся только мы втроем — я, Бронислав и Беляк, чье выражение лица я до сих пор не могу разглядеть.

— Что делать с девушкой, князь? — почтительно спрашивает последний у своего князя.

— Отведи ее к Фёкле. Домоправительница в курсе и сама назначит ей работу.

Князь Брон, отдав распоряжение, уходит, а Беляк кивает мне на выход. Несмотря на то, что мое тело болит, а подол платья разорван до середины бедра, я прикрываюсь и иду следом за ним из последних сил, боясь, что князь передумает и оставит меня в казематах до самого утра. Не уверена, что это ослабевшее после родов тело выживет или не заболеет.

Фёкла, подтверждая мои опасения, оказывается сухонькой и длинной, как жердь, старухой неопределенного возраста. Вид у нее суровый, а взгляд жестокий. Она даже бровью не ведет при виде моего измученного вида. Лишь брезгливо морщится, словно я вызываю у нее раздражение.

— Князь Брон распорядился, что отныне ты переходишь в статус челяди. Забудь о том, какие порядки здесь царили прежде. У нас с княгиней Марой свои правила и устои, как обращаться с крестьянами и челядью. Так что не надейся, что былое заступничество князя и то, что ты разродилась от него и привела в этот мир своих выродков, как-то повлияет на мое к тебе отношение. У меня правила простые. Работаешь — заслуживаешь еды, филонишь — сидишь на воде.

— Где мои дети? — сжав кулаки, спрашиваю я упрямо, чувствуя, как от несправедливости жжет глаза.

Я эту Фёклу не знаю, а судя по воспоминаниям Белославы, до приезда Мары ее тут и в помине не было.

— Не твоего ума дела! Будешь разделывать туши на кухне нижнего яруса, дармоедка. А дочурка твоя в этом тебе поможет, тогда ее и увидишь, — грубовато говорит новая домоправительница не из местных.

Нижний ярус — это клоака без окон и дверей, и дышать там практически невозможно. Туда отправляют только чернь или рабов, привезенных с военных кампаний, и я сглатываю, не представляя, как смогу там работать вместе с растущим ребенком.

Судя по злому взгляду Фёклы, ей доставляют наслаждения мои страдания. Интуиция вопит, что про только рожденную девочку она ничего не знает, и я делаю последнюю попытку хоть что-то изменить.

— Но, может, для меня есть другая работа? Я кормящая мать дочери князя Брона, — спрашиваю я, надеясь на то, что мне пойдут навстречу, ведь я только родила, но никто меня не жалеет.

— Перевяжешься, кормить тебе не придется, — хмыкает она безразлично и пожимает плечами.

Фёкла внимательно наблюдает за мной, и хоть я пытаюсь сдержать слезы, они вдруг брызжут из глаз, доставляя ей удовольствие.