А за эти дни она упала с небес на землю, больно разбив коленки в кровь. Теперь я вижу перед собой ребенка, который осознает суровую реальность и вынужденно смиряется с ней. Вместо взбалмошной девчонки, требующей немедленно торта, иначе она закатит истерику, передо мной стоит сломанная тень от нее прежней.

— Точно-точно, Ирэн, — тихо шепчу я и наклоняюсь, обхватывая ее маленькое личико ладонями. — Скажи, кроме княгини Мары кто-то бил тебя?

Я буквально слышу скрежет своих зубов, и как ярость течет по моим разгоряченным венам, но сделать ничего не в силах.

Терпи, Белла, терпи, иначе ты отсюда ни сама не выберешься, ни детей из этого рабства не освободишь.

— Огра больно щипается за бока и тити, — стыдливо говорит Ирэн и опускает взгляд.

Мне не нравится, что она покорно склонила голову, но с этим мы еще поработаем. В будущем мне нужно будет давать ей пример, как себя вести и кем себя считать, так что и мне самой придется избавляться от амплуа тихони, об которую все вытирают грязные подошвы своих отполированных до блеска ботинок.

Упоминание княгини Мары вызывает у меня бессильный гнев, а вот слова о том, что кухарка посмела издеваться над Ирэн, заставляют меня стискивать ладони в кулаки в желании снова наподдать ей под ее неповоротливый зад, уже давно не проходящий с легкостью через дверь кухни.

— Ирэн, обещаю, скоро всё изменится, нужно лишь потерпеть, — говорю я и смотрю дочери в глаза.

В этот момент я чувствую желание защитить ее и больше никогда не давать в обиду, и понимаю, что во мне сейчас говорит материнский инстинкт, который в прошлой жизни я так и не смогла реализовать.

— Ложись пока на животик, Ирэн, я помажу тебе спинку мазью, и за ночь она заживет. Больше раны болеть не будут.

Я спохватилась и помогла ей улечься, так как настолько погружена в себя, упиваясь разгорающимся внутри гневом, что не сразу вижу, как она вся дрожит и морщится, боясь лишний раз сделать хоть какое-то движение.

Мысленно даю себе затрещин, что тянула так долго и заставила ее мучиться от агонии лишние несколько минут. Вообще не понимаю, как такой хрупкий ребенок может вообще терпеть боль, которая не под силу даже взрослому.

Мазь, на удивление, действует почти сразу, так что на моих глазах красные рубцы белеют, а затем и вовсе исчезают, оставляя после себя лишь молочную чистую кожу.

С каждым движением моей ладони, растирающей по детской спине мазь, Ирэн расслабляется и больше не дрожит. Впервые за эти дни чувствует заботу и любовь, которые я рада ей подарить.

Начинаю осознавать, что отныне я — мама двух дочек, но мне еще предстоит свыкнуться с этой мыслью, и как можно скорее.

В отличие от земли, время в этом мире течет по-другому.

Жизнь здесь суровая, а местные — неприветливы, и никто не подаст руки утопающему.

— Мама, а это правда, что отец женился на благородной барыне, а мы теперь ее рабыни? — вдруг раздается сонный голос Ирэн.

— С чего ты взяла, что мы рабыни? — настороженно отвечаю я вопросом на вопрос, но уже знаю, что дочь скажет.

— Все слуги так говорят. Огра сказала, что меня отдадут замуж за свинопаса, и он будет поколачивать меня, если я буду плохо работать и лениться. Почему папа так сделает, мама? Он разве не любит нас?

Слова буквально застревают у меня в горле.

Любит…

Драконы не умеют любить, а уж благородные и вовсе не знают, что это такое.

Раз Бронислав позволяет своей новой жене так по-скотски обращаться с собственными детьми, о каком благородстве с его стороны может идти речь?

Благородные князья и княгини… Эта фраза сейчас кажется мне кощунственной, как никогда прежде.

— Мама?

Ирэн еле как приподнимает голову, не желая засыпать без ответа, а я не нахожу в себе сил ей соврать.

— Отец и правда женился на другой, Ирэн, его заколдовали, но мы с тобой свободные женщины, запомни это.

— Заколдовали? — завороженно спрашивает дочка, и в ее глазах я вижу блеск и надежду.

— Никому не говори об этом, хорошо? Пусть это пока побудет нашей тайной.

Это лучшее, что я смогла придумать, чтобы окончательно не губить детскую душу.

Вскоре, удовлетворенная моим ответом, Ирэн засыпает, а после и я расслабляюсь, понимая, что завтра нас ждет тяжелый день.

Просыпаюсь я рано. Но не из-за кукареканья петуха, не из-за криков со стороны коридора, что пора вставать. Нет.

Просыпаюсь я от боли.

— А ну просыпайся, дармоедка. Из-за тебя нас накажут, ежели ты опоздаешь!

В моей каморке стоит толпа служанок, одна из которых выдергивает меня из кровати грубо за волосы, а затем толкает на пол, после чего в бок мне прилетает носком чьей-то туфли.

Разделка туш — работа физически тяжелая, но я стараюсь не издавать ни звука, чтобы не привлечь внимание гвардейцев, стоявших у входа и следящих за тем, чтобы никто не сбежал. Но по недоуменным разговорам понимаю, что это нетипично, а значит, они тут по мою душу по приказу князя.