Я невольно киваю. Ну вот! Есть же адекватные мужчины. Мне даже становится легче. Но ненадолго. Борис фыркает. — Ладно, дружище — в голосе странное снисхождение. Будто Боря воспитатель в ясельной группе. — Объясню на понятном тебе примере. Назови своего любимого писателя. — Допустим, Лев Толстой. — Монументально. А какая книга? — Допустим, Анна Каренина. — Просто прекрасно! — Боря радуется так, будто услышал что-то невероятное. — У Анисы это тоже любимая книга. А скажи тогда, сколько раз ты читал Каренину?

— Дважды. В школе и уже взрослым, — нехотя тянет Давид. — Всего два? — Борис изображает изумление. — Ну, это даже несерьезно. Это же не тупой комикс, а твоя любимая книга. Ты ее выбрал, ты ее любишь, и всего лишь два. Какое-то неуважение даже. А попробуй прочитать Каренину в третий раз. И в четвертый. А потом в пятый. Из раза в раз, из года в год. Каждый день. Пока не выучишь наизусть каждую запятую, каждое слово, каждую букву. Что, не хочешь? — Ты сравниваешь теплое с мягким.

— Я вообще не сравниваю. Мужики, я разве сравниваю? Я говорю о книге, а ты, Давид, о чем? Не думал же ты, что это все про Анису? Господи, ну у тебя и фантазия. Моя Аниса чудо, я ее обожаю и проживу с ней еще столько же к тем тридцати, что мы уже прожили, вот тебе крест!

Раздается дружный гомон, и смех тех, кто поддержал ужасную, унизительную шутку моего мужа.

Наверное, лучше было уйти сразу. Потому что сейчас у меня не получается — ноги прилипли к полу и не слушаются. Понимаю, что нужно успокоиться. О том, чтобы выйти на веранду и отдать Боре чертовы сигары и речи быть не может. В таком состоянии я себя не контролирую. Я сразу себя выдам. Наверняка, они что-то заподозрят, когда я начну избивать Боря тяжелой деревянной коробкой.

Я выдыхаю, считаю до десяти, как вдруг дверь открывается и в комнате появляется мужская фигура. Я сразу узнаю Давида, он на голову выше друзей мужа.

— Аниса, не ожидал тебя тут увидеть, — Давид отводит глаза в сторону. — Все не было минуты сказать, какой вкусный ужин ты приготовила. У тебя золотые руки!

Эта вежливость сейчас неуместна. Не могу вести светские беседы, когда внутри все горит.

— Давид, не утруждайся, — отвечаю ровным, лишенным эмоций голосом, — если ты пытаешься, понять, как давно я здесь стою, и что именно слышала, то скажу сразу, — стою давно, слышала все!

— Понятно, — кивает он.

И на этом все. На самом деле не стоило ждать другой реакции от Давида. Он всегда был таким — немного заторможенным. Я даже думала, что это национальная грузинская черта, что они все ведут себя так — холодно и отстраненно. Пока мы с Борей не поехали в Тбилиси. Там я увидела, что грузины вообще-то очень эмоциональные люди, просто конкретно наш вот такой, «бракованный».

От его спокойного ответа становится неловко. И зачем я так? Это же не он меня обидел, а Боря. Давид вообще в этой истории ни при чем.

— Прости, пожалуйста, — вытираю лоб рукой, — я сегодня сама не своя. Наверное, просто устала.

Давид кивает, а потом замечает коробку зажатую, под мышкой.

— Не знал, что ты любишь сигары.

— А я и не люблю.

— Серьезно? Наверное, ты просто делаешь что-то не так, пойдем, научу.

Мягко, и до того незаметно, раз я даже не поняла, что происходит, Давид выводит меня из комнаты в коридор, и оттуда во двор прямиком к беседке.

Здесь дышится легко и свободно. Воздух пахнет мокрой от дождя землей и листьями. Он обволакивает как одеяло, и защищает тебя от горькой осенней прохлады. Я выдыхаю. И, кажется, чуть сбивается надоедливый, тревожный пульс.

Давид отпускает мою руку, жестом предлагая присесть на скамью, а сам устраивается напротив.

— То, что у тебя в руках — это не просто курение. — Он достает из футляра длинную, плотно скрученную сигару и не спеша обрезает кончик специальным гильотинным ножом. — Это целый ритуал. Спешить здесь нельзя. Нужно прочувствовать, продышать. Я расслабляюсь, позволяя словам течь фоном. Он говорит о плантациях, о том, как мастера годами учатся скручивать листья в плотные жгуты. Его голос — низкий, бархатный — сливается с шелестом ветра над головой и становится частью этой внезапно наступившей тишины. Я закрываю глаза. И начинаю слышать не слова, а лишь успокаивающий, размеренный шум, как слышишь шум дождя за окном, почти не вникая в стук отдельных капель.