— Ты издеваешься? — спросила я, не оборачиваясь, чувствуя, как начинают гореть уши. Я ненавидела, когда они горели. Просто люто, до зубовного скрежета ненавидела. Они выдавали меня с головой, с потрохами. Покрасневшие уши были моей ахиллесовой пятой, моим самым слабым, самым предательским местом, и Лайам, кажется, знал об этом. Догадался. Вычислил. Он всегда смотрел на мои уши, когда злил меня, и улыбался чуть шире, когда видел, как они наливаются предательским румянцем.

— Нет, — ответил он, и в голосе его отчетливо, явственно, до дрожи слышалась улыбка. Я ее слышала. Не видела — слышала. Она вибрировала в воздухе, оседала на моей шее горячими мурашками, заставляла тонкие волоски на руках вставать дыбом. — Я просто иду в ту же сторону.

— Ты даже не знаешь, куда я иду.

— В лавку магических книг госпожи Эллен, — спокойно, уверенно, без тени сомнения сказал он. Я вздрогнула всем телом, и он это заметил — я услышала, как его шаг на долю секунды сбился, запнулся, а потом снова вошел в тот же самый, неумолимый ритм. — На углу Цветочной и Каменной улиц. Я уже говорил тебе, но повторю. Я там был. Третьего дня. Госпожа Эллен сказала, что заказ прибудет к концу недели. Я специально уточнил у неё, чтобы ты не волновалась. Чтобы ты знала, что все идет по плану.

Я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть, а в висках запульсировала боль. Специально уточнил. Чтобы я не волновалась.

Он прав. Он был там. И, судя по тому, что госпожа Эллен сказала мне позже, воркуя, как голубка, про «заботливого молодого человека, который заходил узнать, когда прибудет ваш заказ, милочка, какой вежливый, какой внимательный, какой красивый», он там был не просто так. Не случайно. Не мимо проходил. Он влез в это. В мои книги. В мой заказ, который я ждала три года, ради которого копила стипендию, отказывая себе во всем. В мой мир, в котором я так старательно, так тщательно выстраивала границы, а он проходил сквозь них, как сквозь утренний туман, как сквозь папиросную бумагу.

— Это не значит, что ты можешь идти со мной. — Мой голос прозвучал глухо, сдавленно, сквозь плотно сжатые зубы. Я смотрела прямо перед собой, не оборачиваясь, на мостовую, которая вела к центру города, на редких прохожих, которые расступались перед нами, видя, наверное, какую-то странную, нелепую пару — девушку с каменным, застывшим лицом и парня, который шел за ней, как привязанный, как тень в солнечный день.

— А я и не спрашиваю разрешения. — Его голос звучал все так же спокойно, но в нем появилась нотка, от которой у меня засвербело где-то глубоко под левой лопаткой. Какая-то бархатистая, обволакивающая, опасная нотка. Низкая, тягучая, как теплая патока. Как мед. — Я просто иду. Рядом. Не мешаю. Наслаждаюсь погодой.

— Ты уже мешаешь. — Я резко, порывисто обернулась на ходу, и он едва успел затормозить, чтобы не врезаться в меня грудью. Мы оказались лицом к лицу — слишком близко, до неприличия близко. Я видела каждую ресницу на его глазах, каждую золотистую крапинку в серой радужке, видела крошечную, почти незаметную родинку над левой бровью, о которой он, наверное, даже не знал. — Твое присутствие — это уже помеха. Я не могу думать, когда ты рядом. Я не могу сосредоточиться. Я…

Я осеклась, оборвав себя на полуслове, поняв, что сказала лишнего. Слишком много. Слишком честно.

Он не улыбнулся. Не сделал своего обычного довольного, победного лица. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое, что-то глубокое, что-то пугающе-искреннее — что-то, от чего мое сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Я молчу, — сказал он тихо.

— Ты не умеешь молчать.

— Умею. Смотри.

Он замолчал. Просто взял и замолчал. Я постояла секунду, глядя на него, ожидая подвоха, ожидая, что он сейчас рассмеется, скажет что-то едкое, разрушит этот момент. Но он просто стоял, смотрел, молчал. Его губы были плотно сжаты, челюсть напряжена — он явно делал колоссальное усилие, чтобы не сказать ни единого слова.

Я развернулась и пошла дальше. Он пошел следом.

Я шла вперед, смотря прямо перед собой невидящим взглядом, делая вид, что его нет. Спина прямая, как натянутая струна. Подбородок высоко, с вызовом. Шаг размеренный, чеканный. Дыхание ровное — я контролировала каждую мышцу, каждое движение, каждый нерв. Он шел рядом, чуть сзади, и я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Каждым нервным окончанием. Каждым волоском, вставшим дыбом на коже.

Тепло, которое исходило от его тела, — слишком близко. Я чувствовала его даже на расстоянии вытянутой руки. Оно окутывало меня, проникало сквозь плотную ткань мантии, сквозь легкий хлопок рубашки, сквозь кожу, заставляя внутренности сжиматься в тугой, болезненный, пульсирующий узел.