— Эйра! Создатель, ну наконец-то! — Мать возникла в холле, словно материализовалась из самого воздуха, как привидение, привязанное к фамильному гобелену. На ней было темно-синее, почти черное, платье с замысловатой серебряной вышивкой по корсажу, имитирующей ветви деревьев. Ее волосы, тронутые благородной сединой, были уложены в высокую, сложную прическу, которая, вероятно, потребовала двухчасового труда горничной. На шее матово мерцал фамильный жемчуг — каждая жемчужина была идеальной сферой, и я знала, что этот гарнитур стоит целое состояние. Она выглядела так, будто собиралась принимать не старых, наскучивших до зубовного скрежета друзей семьи, а как минимум королевскую чету в изгнании. — Почему ты в дорожном плаще⁈ Ты с ума сошла? Почему волосы не уложены, ты посмотри на себя — вид уставший, лицо серое! Мы же договаривались! Ты обещала, что не подведешь меня сегодня!
— Мама, я только что с дороги, тряслась в экипаже два часа, — начала было я, пытаясь вставить хоть слово в этот фонтан праведного гнева, но она уже меня не слышала. Ее взгляд за моей спиной стал жестким и сфокусированным, как у полководца перед битвой. Ее руки, унизанные перстнями, взметнулись в воздух, и раздался хлопок, похожий на удар хлыста. Через секунду вокруг меня засуетились слуги, словно муравьи в разоренном муравейнике. Один — высокий, тощий — уже стаскивал с моих плеч плащ, задевая холодными пальцами мою шею. Другой — низенький и круглый — с неожиданным проворством принялся вынимать шпильки из моей прически, которую я соорудила в поезде. Третий нес перед собой, как священный дар, целый поднос с какими-то баночками, пудрами, щеточками и баночками с румянами. Меня подхватили с двух сторон, будто я была не наследницей рода, а буйной пациенткой психиатрической лечебницы, и понесли вверх по широкой, устланной ковром лестнице, в мою старую комнату. Я не шла — меня тащили, и я чувствовала себя не человеком, а маленькой, беспомощной щепкой, попавшей в безжалостный водоворот. Мои ноги едва касались ступеней.
— Платье уже готово, висит на манекене, — щебетала мать, паря рядом со мной, как стервятник над добычей. Она не шла, она именно парила, подгоняемая энергией предвкушения. Ее голос, обычно строгий и сухой, сейчас звенел от напряжения. — Я заказала его у мадам Дюбуа специально для этого вечера. Ты должна быть ей благодарна! Нежно-розовое, из лионского шелка, с брабантским кружевом по подолу. Оно стоит больше, чем твое обучение за семестр! Ты будешь выглядеть как настоящая леди. Как бутон розы, Эйра! Как драгоценный камень в оправе!
— Я и так настоящая леди, — пробормотала я себе под нос, когда горничная с тугим узлом волос на затылке принялась расчесывать мои спутанные после дороги волосы с такой варварской силой, будто собиралась вырвать их с корнем и сплести из них веревку. Боль прострелила кожу головы, и я зашипела, но мой протест потонул в грохоте материнских наставлений. Меня никто не слушал. Я была лишь холстом, манекеном, объектом для нанесения штукатурки.
Час, проведенный в руках этих фурий, показался мне вечностью. Меня дергали, скребли, затягивали, пудрили. Когда все закончилось, я стояла перед огромным, в полный рост, зеркалом в золоченой раме и не узнавала глядящую на меня из зазеркалья незнакомку. Оттуда смотрела девушка, которую я раньше видела только на портретах давно почивших прабабок. Она была закована в это дурацкое нежно-розовое платье, которое топорщилось на бедрах и делало меня похожей на огромный эклер. Волосы, которые я привыкла убирать в простой пучок, были уложены в высокую, немыслимую конструкцию, от которой шея начинала болеть еще до начала вечера. В ушах покачивались жемчужные серьги — тяжелые, как кандалы. Выражение лица у этой девушки в зеркале было такое, какое бывает у преступника, идущего на эшафот. Но даже это выражение, говорящее «я здесь против своей воли и предпочла бы сейчас препарировать жабу», не могло испортить общей картины. Мать превзошла саму себя. Я действительно выглядела как прекрасная леди с открытки. Та самая, которую можно выгодно продать замуж, присовокупив к приданому пару акров земли и коллекцию столового серебра.
— Идеально, — выдохнула мать, обходя меня по кругу, как оценщик на ярмарке невест. Она поправила какую-то микроскопическую складку на моем плече, и я почувствовала, как ее пальцы холодно скользнули по ткани. — Просто идеально. Теперь слушай и запоминай, Эйра. Второго шанса не будет. Улыбайся. Уголки губ вверх, но не обнажай десны, это вульгарно. Будь вежлива, даже если тебе захочется запустить в кого-нибудь вилкой. И ради всего святого, не вздумай говорить о своей учебе! Мужчинам, особенно таким перспективным, как Корнелиус, неинтересно слушать про твои жуткие травы, хирургические сшивки сухожилий и вскрытие нарывов. Это отвратительно и отталкивает кавалеров. Говори о погоде, о том, какой чудесный вид из окна, о музыке, о новых веяниях в вышивке. О, и не забудь, умоляю, не забудь похвалить новый сюртук Корнелиуса. Он его заказал у портного из Верхнего города специально для сегодняшнего вечера и невероятно им гордится. Если ты не заметишь сюртук, это будет смертельное оскорбление.