Очень скоро Ялла вынуждена была признать, что переоценила свою выдержку. Не видеть Арена целых пять дней и пять ночей оказалось непосильным испытанием. Днем еще хоть как-то отвлекала работа, которой до бала оставались горы и горы, но ночью…

О, ночи стали для нее сущей пыткой.

И виноват в этом не кто иной, как Арен. Нет, он внял ее просьбам и не приходил по ночам. Но каждый день во дворец являлся мальчишка-посыльный и приносил Ялле письмо, написанное на дорогой тисненой бумаге, с витиеватым оттиском «А. Д.» на сургучной печати. Снаружи — вполне приличные деловые письма. А вот внутри…

Ялла читала их по вечерам перед сном при свете свечей, краснела, сгорала одновременно от стыда и от желания, глупо улыбалась и тысячу раз перечитывала заново. А Арен в каждом последующем письме без устали рассказывал (ни разу не повторяясь и не пропуская ни одной развратной подробности) о том, что она теряла, не позволив ему наносить ей визиты.

Вечером накануне бала она обложилась всеми пятью записками, читала, таяла от любви и почему-то плакала до икоты, промочив слезами подушку насквозь.

Она видела его во сне каждую ночь. Но сон, приснившийся ей в последнюю ночь перед балом, был настолько реален, что она спутала его с явью. Она так явственно ощущала вкус жаждущих губ Арена, так чутко отзывалась на прикосновение его пальцев, так крепко обнимала его, что проснулась от того, что ее всю трясло от возбуждения. Между ног было влажно. Поначалу она просто дышала, не в состоянии понять, куда вдруг подевался Арен, которым она так и не успела насытиться. А едва пришла в себя и все осознала, на миг оцепенела от животного страха. Рывком задрала подол влажной сорочки, с замиранием сердца ожидая увидеть кровь, но, к счастью, крови не было.

Только испарина, покрывшая все ее тело, и обычная женская готовность принять мужчину.

Низ живота чуть потянуло — видимо, в ответ на пережитый ужас. Ялла накрыла его рукой, словно защищая, и прошептала в ночь:

— Все в порядке, кроха. Я здесь, я всегда буду с тобой. И твой отец… Я знаю, он примет правильное решение.

А вот ей, похоже, пришла пора все-таки показаться лекарю и открыться ему. Да, придется сгорать от стыда, пережидая потрясение в его глазах, молчаливое осуждение и, возможно, презрение, но в ином случае она с ума сойдет от волнений, пока дождется родов.

Не в состоянии больше уснуть, Ялла принялась бродить из комнаты в комнату. Заглянула в будуар, зачем-то подкинула дров в камин, хотя и без огня ее тело полыхало жаром. И, что было уже совершенно нелепо, подставила к окну банкетку и взобралась на подоконник, предусмотрительно подложив под себя подушку.

Долго вглядывалась в темноту и слушала дождь, пока тело, взбудораженное похабными письмами и слишком реальным сном, остывало, впитывая ночную прохладу и влагу рассеянных в воздухе капель.

А когда в саду просветлело, спустилась обратно и подошла к стойке для украшений. Не без труда отцепила от невезучего пояска еще одно золотое колечко и обхватила им безымянный палец.

Глупо, конечно. Но так почему-то стало спокойнее.

***

Праздник был объявлен открытым перед обедом. Эйлив восседал посреди пьедестала на роскошно украшенном троне и церемонно принимал гостей. Кресло справа от него, которое по этикету отводилось королеве, пустовало, как и многие годы до этого. Место слева, согласно дворцовым правилам, принадлежало наследнику, но ввиду отсутствия такового его временно занимала Ялла. Само кресло было довольно удобным, но все равно она сидела как на иголках, высматривая среди представляемых церемониймейстером гостей того, кто был дорог ее сердцу.

Но его все не было.

Время плыло медленно, словно речная вода, угодившая в капкан тихой заводи. Вот уже закончилось бесконечное представление гостей. Вот уже всех пригласили занять места у столов. Вот подошла к концу первая перемена блюд.

Ялла мрачнела все больше. К еде даже не притронулась — пропал аппетит.

Что могло случиться с Ареном? Неужто она неправильно угадала, какое решение он там для себя принял?

Вот уже объявили первый танец. По церемониалу его открывали король с королевой, но станцевать его пришлось, что очевидно, Эйливу с Яллой.

На второй танец Эйл пригласил юную принцессу Дархану Мард, младшую дочь Ормана Марда, со смыслом наряженную в голубое платье, отделанное синей и серебряной вышивкой в гербовых цветах Акотали — скромную, премило смущавшуюся и прекрасную, словно распустившийся поутру цветок незабудки. А Ялла, так и не сумевшая переспорить накануне младшего братца, отдала этот танец принцу Надиру.

— Вы так печальны, принцесса, — шепнул он ей на ухо, хотя она старалась улыбаться изо всех сил. — Надеюсь, с вашим здоровьем все в порядке?