Конечно, он не рассчитывал, что она тут же послушается, и не ошибся. В комнате слышался лишь легкий шелест одежды. Тихо прожужжала «молния» застежки, неожиданно вызвав у Бенвора совсем не те мысли, которыми он настраивал себя с самого утра. Перед глазами снова встали хрупкие плечи женщины в жарко натопленном доме… и ее горящие глаза в окружении белого снега…

– Я хочу извиниться… за вчерашний вечер, – выдавил Олквин и смущенно добавил: – Наверное, у меня действительно закипели мозги.

– Ну теперь-то, я надеюсь, вам полегчало? – язвительно донеслось из-за двери.

Бенвор стиснул зубы, снова мысленно обругал некоторых личностей и как можно мягче сказал:

– Мне бы не хотелось, чтобы вы чувствовали себя виноватой.

– Какая проницательность, – мрачно заметила Джелайна. – Именно так я себя и чувствую.

– Не надо, прошу вас, – забормотал Олквин, прижавшись лбом к двери. – Мне невыносима мысль, что вы можете от меня отдалиться. Обещаю – отныне все будет только так, как вы захотите. Только не забрасывайте наших занятий. Вы нужны мне. Пожалуйста, скажите, что не сердитесь.

Он услышал шорох приблизившихся шагов. Но женщина не стала открывать, а отрывисто ответила:

– Я не сержусь. Я просто идиотка. Мне следовало оставаться сдержанной и ничем – ни словом, ни даже взглядом – не вмешиваться в ваш жизненный уклад. Вас назвала несовершеннолетним, а сама веду себя как ревнивая девчонка.

Такого Бенвор не ожидал. Но Джелайна, запинаясь, продолжила:

– Все это… словно дежавю. Видимо, все дело в вашем сходстве. Наверное, подсознательно я до сих пор полагаю, что у меня и на вас тоже могут быть какие-то права. Умом я понимаю, что все совсем не так, но это все равно причиняет мне боль. Простите меня, это выше моих сил.

Олквин отошел от двери и спустился вниз. Безмысленно прослонявшись по залу, он сел возле камина и уставился в огонь.

Жизнь давно научила его, что есть некое злое равновесие. Полтора чудесно проведенных месяца обязаны были завершиться чем-нибудь плохим. Бенвор то и дело забывал старую аксиому, но реальность неизменно напоминала о ней самыми неподходящими способами. Олквин знал, что многие люди считают его жизнь достойной зависти. Ну, как же: красавчик, единственный и усердно протежируемый брат обласканного властями придворного, успешный карьерист, везунчик на поле брани… Ирония была в том, что судьба действительно часто предоставляла капитану блестящие возможности – но при этом постоянно подсовывала совсем не то, чего бы ему хотелось. То, что окружающим казалось большой удачей, для Бенвора выглядело несколько по-иному. Нет, он понимал, что ему грешно быть недовольным, и гордился тем, что имел. Большинство не имеет и гораздо меньшего. И все же он часто задумывался о том, что мелкой междоусобной военной славе предпочел бы больше времени на занятия науками, самостоятельности с ранней юности – живых родителей, а лицемерной благосклонности монарших особ – свободу выбирать собственный путь.

Олквин вспомнил свой девятый день рождения. Праздники были самой большой радостью, потому что его на несколько дней забирали из монастыря домой. Барон подарил младшему сыну меч – маленький, облегченный, но настоящий, железный, очень острый. Верные друзья по детским играм – сын пекаря Тиви Хоркан и пасынок бондаря Воллан Уилкас – взирали на меч с восхищенным благоговением. А Бенвор едва не плакал. Меч был великолепен, но мальчик знал, что в его жизни и так будет много оружия. А в тот раз ему больше всего на свете хотелось получить в подарок «Атлас десяти королевств» с цветными рисунками-картами. Атлас стоял в лавке иноземного купца и стоил даже меньше меча, но отец рассудил, что будущему рыцарю без надобности дорогущая книга, написанная на языке, которого никто не понимает. Потом началась торговая блокада, и больше Бенвор никогда не видел ничего подобного.

В монастыре в него вдолбили, что долг превыше всего и каждый получает то, что заслужил, так что глупо было жалеть о том, что судьба охотно предлагала синиц в руках, ведь журавлями в небе она дразнила лишь затем, чтобы потом щедро осыпать драными перьями и глумливо расхохотаться в лицо.

Когда на улице раздался шум и голоса, а в дверь ввалился уставший солдат в покрытой инеем одежде, Олквин даже не удивился. Все было закономерно.

– Пакет для господина капитана! – отчеканил гонец.

Бенвор взял у него послание, кивнул в направлении камина, и парень бросился отогреваться. Вскрыв письмо, Олквин поднялся по лестнице и снова постучал в запертую дверь.

– Леди, – позвал он. – Я уезжаю в столицу.

Послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. У Джелайны были чуть покрасневшие, испуганные глаза.