Мне кажется, что если бы не угроза войны, наказание команде Джеральда было бы иным, более жестким.

Но и это наказание генерал воспринимает как личное унижение. Это четко ощущается. Для Джеральда Харлоу понятие о чести явно очень значимо, а тут его прямо “мордой о стол”, как говорили в моем далёком мире.

Король поворачивается ко мне и говорит:

— Вы полностью свободны, леди Эшбори. И я приношу глубочайшие извинения за действия сотрудников управления. Слишком много полномочий им было дано.

Я молчу. Что тут скажешь. Да, слишком много. Напугали сильно.

— Но мне надо поговорить с вами о ваших магических способностях, познакомить вас с приехавшими магами. Их, увы, немного.

— Ларе надо отдохнуть и набраться сил.

Это за меня говорит Маркус. Не выдержал, вступился.

Он по прежнему все также тепло обнимает меня сзади, согревая и делясь теплом и уверенностью. Я в коконе его рук, из которых совсем не хочется выходить.

Оказывается, я невероятно устала, эмоционально и физически. Мне хочется лечь и не вставать несколько дней, не о чем не думая. Только гладить живот, согревая малыша.

Но есть еще одно дело, очень важное.

— Вам есть что сказать, Лара? — спрашивает король.

— Да, Ваше Величество. У меня есть просьба. Освободите, пожалуйста, детей из тюрьмы. Там содержатся трое детей. А дети не должны быть в тюрьме. Вы и сами в решении суда это сказали.

— Что, дети ? Откуда, какие дети?

— Они люди другой расы, Ваше Величество, они не иномиряне, а иностранцы. Внешне они другого образа, непривычного для нас, поэтому при задержании не поняли, кто они, думали, что попаданцы.

— Тащите сюда всех попаданцев тогда, — дает распоряжение король Рочестеру, — посмотрим, что это за дети, которых нельзя узнать. Только быстро, полдня уже здесь.

— Не надо всех, Ваше Величество, только тех, маленьких. Их сразу можно узнать. Они маленькие и заросшие шерстью. Только не напугайте их.

Потому что там сидит и взрослый преступник. И я знаю, что он действительно преступник. И вот его выпускать никак нельзя.

Рочестер с конвоирами умчался за детьми-попаданцами. Арчи подозвал брата и что-то зло выговаривает Джеральду. Очень зло. Джеральд переживает публичное унижение. Да, сам напросился.

Я держу по-прежнему Лару в кольце рук, согреваю своим теплом. Чувствую, как она невероятно устала, и физически, и эмоционально. Опирается головой мне на плечо, слегка дрожит от прошедшего перенапряжения.

Тихо целую ее в макушку, губами успокаиваю:

— Все кончилось, Лара, все закончилось.

— Оковы тяжкие падут, темницы рухнут — и свобода, вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут… — тихо произносит она.

— О чем ты сейчас, Лара?

— Да так, ни о чем, просто вспомнилось. Это стихи, очень подходят к сегодняшнему дню.

— Я не слышал никогда их.

— Ну, вот теперь будешь знать, — тихо улыбается она, — рада, что познакомила тебя с ними. Великий поэт написал.

Разговор такой … приятный я бы сказал, личный, семейный. И мне не важно, кто этот поэт и почему я его не знаю. Узнаю, когда-нибудь. Важно, что моя истинная говорит со мной, не отворачивается.

Суд закончился, и народ постепенно выходит из зала суда.

Мимо нас проходят боевые командиры, Гектор Риччи поднял правую руку с согнутым локтем и сжатым кулаком вверх, в знак победы. Они бы с удовольствием сейчас и обняли меня, но я держу Лару. Потому приветствие жестом. Ему вторят выходящие драканы.

Дэб остаётся, не выходит, смотрит на Лару тепло и по-отечески. Он явно ее опекал и защищал на границе. Почему — подумаю потом. Также потом подумаю, почему он такой сильный. Он в состоянии справиться с драконами даже. И он такой же светловолосый и светлоглазый, как Лара.

Женщины машут Ларе, кто рукой, кто платочками, она кивает головой, прощаясь.

Картина трогательная, до слез. И они у нее на лице не высыхают, да и у меня что-то странно так щиплет в глазах.

Самое главное — она свободна и у меня в руках. Как она сказала?

“Темницы рухнут и свобода, вас примет радостно у входа…”?

Свобода, да, наконец-то.

Да, тяжелый был суд. И очень поучительный. Когда Лара стала так значима для границы? Что я еще о ней не знаю?

Да, наверное, вообще ничего не знаю. Она же более полугода без меня здесь. Да, семь месяцев уже.

— И сыну нашему столько же, — это сознание подсказывает, и вслух проговариваю тихо.