Лишь бы сама Лара не подвела. Надеюсь на это, очень. Нам так надо о многом с ней переговорить. С ней, с новой Ларой, которую я пока не до конца знаю. А она то в обмороке, то в беспамятстве, то арестована.

Я все ставлю на это объяснение: свою репутацию, свою жизнь, жизнь своей семьи — Лары и сына.

Арчи, ощутимо помедлив, ему тоже надо все принять и осознать, говорит:

— Я понял, Марк. Позвоню брату. И спасибо тебе за отправку порталами новобранцев. С Центральных и Южных земель. Спасибо, что был замыкающим и выполнил всю работу по мобилизации.

— Не стоит, Арчи. Это мой долг, мой вклад в защиту государства.

Жестокие, мерзкие слова…

— Какие же вы девочки обе сладенькие, вкусненькие, порадуете папочку, порадуете…

До меня, сквозь мои размышления, доходит, кто это говорит. И что это про Русеньку и про меня. Ах ты сволочь! Разглядел-таки Русю, или подслушал.

И я не выдерживаю.

Крою его на всю тюрьму отборным матом, на нашем, родном, исконном. Как принято говорить, «в три этажа». Как положено, в адрес такой гнуси.

Мат для меня — особая форма словесности в жизни и работе. И, надо сказать, что я, прежняя Лариса Антоновна, далеко не кисейная барышня. Десятилетия работы с отпетыми уголовниками для меня даром не прошли. И мат я воспринимаю как часть моей работы.

Нет, я не ругаюсь сама. В основном не ругаюсь, в обычной жизни. Ну, или очень редко. Ну ладно, что тут скрывать, иногда, про себя, в сердцах.

И я знаю, как звучат эти слова и что они означают. По-отдельности, и в сочетании. И по всем этажам. Выучила в общении с негодяями. И в тюрьме приезжала по работе, и в зоны приходилось.

И потому я четко выдаю насильнику Кати Лепской, оказавшемуся здесь, в этом мире, все, что я о нем думаю. На всех сочетаниях. Не говоря, естественно, о том, что я его знаю. В смысле, знала лично, тогда, до моего попаданства.

Эта сволочь — Василий Кречетов. Мое наказание, именно из-за него я оказалась в этом мире.

Оно подозревался в изнасиловании моего клиента, моей доверительницы — юной Екатерины Лепской. Я встречалась с ним в полиции, представляя интересы Кати. Но в совершении преступления он не признавался, а улик против него не было.

Только подозрение. Но подозрение к делу не пришьёшь, как говорили мои коллеги.

Крупный мужчина в вязаной шапке по глаза. Насиловал в темноте, затащив из парка за гаражи, несколько раз ударив по лицу и по голове, зажав девушке рот. Катя была избита, и вся одежда на ней была разорвана, ноги в крови, насилие было гнусным и жестким.

Девушке только исполнилось восемнадцать, даже с парнем еще не встречалась.

Неизвестно, чем бы еще это насилие кончилось, осталась ли бы Катя вообще живой, но преступника спугнули. Шла компания, хорошо подвыпившие парни и девушки возвращались со свадьбы.

Насильник вынужден был прерваться от сладостного для него процесса, сполз с бесчувственного тела и помчался прочь, подтягивая штаны. За ним погнались, но не догнали, слишком хорошо все выпили.

Поскольку компания со свадьбы сама была плохо соображающей, то полицию сразу не вызвали. А Катя, поспешившая, как только очнулась, от боли и стыда уйти с места преступления, и еле добравшаяся домой, сразу стала отмываться от грязи, уничтожая следы насилия.

В итоге проверяли всех: и Кречетова, слегка похожего по фотороботу, задержанного через несколько дней в том же парке, и помогавшую компанию.

Но на подозрении долго ведь в полиции не держат, появились и другие подозреваемые. Кречетов не был арестован, а Катя не могла точно сказать, что именно он насильник.

В ее памяти только остались, помимо боли и ужаса, воспоминания о здоровом мужике, крупных руках, черной шапке, одетой низко на глаза, и мерзком запахе изо рта.

Но на этом обвинение не построишь. Она не узнала его на опознании.

Следствие продолжалось, преступника искали, везде висели объявления. Отец Кати, не живший с семьёй, но очень переживавший за дочь, объявил высокую награду за поимку преступника.

Катя была совсем не рада такой огласке, боялась выходить из дома, ходить на учебу. Девушке казалось, что за ней следят. Ей требовалась психологическая и юридическая помощь.

Мама Кати, поскольку дочь боялась даже в полицию ходить одна, наняла юриста в моем лице. Я присутствовала при ее допросах, стараясь сделать их человечными, каково ей было по десятому кругу все вспоминать. Так я оказалась втянутой в следствие и досудебную историю.