Кто-то отступал к стене. Кто-то, наоборот, смотрел дольше, чем позволял страх. У рыбных рядов женщина с ребенком на руках увидела нас и быстро отвернулась. На лавке рядом сидел мальчик лет десяти, продавал горячую похлебку из котла. У него были красные от холода пальцы и слишком взрослые глаза.

— Вы часто бывали здесь? — спросила я тихо.

Аскольд шел рядом, чуть впереди, но услышал.

— Как генерал — да.

— А как человек?

Он посмотрел на заснеженную улицу. На закрытую пекарню, на очередь у дешевой кухни, на мужчину без рукавицы, который прижимал к груди узел с дровами.

— Реже, чем должен был.

Ответ был без защиты.

Я уже знала, что с такими ответами трудно спорить.

— После Северного маяка здесь стало хуже?

— Перевозки через ледовый путь закрыли. Соль и рыба идут медленнее. Часть семей потеряла кормильцев. Двор платит пособия, но деньги не заменяют людей.

— А в отчетах это как называется?

— Временные хозяйственные затруднения.

Я горько усмехнулась.

— Удобно. Можно написать три слова и не увидеть мальчика с красными руками.

— Да.

Он сказал это почти беззвучно.

Нижний город под снегом не просил жалости. Он просто показывал цену каждой чужой подписи. Когда погас маяк, погибли не только девять человек у ледового перехода. Пошла трещина дальше: в лавки, кухни, детские руки, пустые места у столов. И кто-то счел эту цену приемлемой ради кристаллов, ключа и чужого контроля.

Старые соляные склады стояли у черного канала.

Это был длинный каменный корпус с низкой крышей и маленькими окнами под самым потолком. У ворот толпились люди городового дозора, двое канцелярских в серых плащах и несколько любопытных, которых стражники отгоняли без особого успеха.

Увидев Аскольда, дозорные замялись.

Канцелярский дознаватель Миронег Глебов обернулся первым.

Я уже слышала его имя. Он проводил изъятие в Ладожском доме после визита Кленецкого. Теперь стоял у склада рядом с телом Жарина, и это совпадение мне не понравилось еще до того, как он открыл рот.

Глебов был худощавым мужчиной лет сорока, с аккуратными усами и глазами, которые все время оценивали, где в разговоре выгоднее поставить печать. Он поклонился Аскольду без настоящего уважения, мне — с холодной внимательностью.

— Госпожа Воронец, ваше появление здесь может быть истолковано как попытка повлиять на место преступления.

— Мое отсутствие вы истолковали бы как признание вины, — сказала я. — Сэкономим время.

Милорад вышел из-за моей спины, уже с папкой в руках.

— Поскольку рядом с телом найден документ с печатью моей доверительницы, она имеет право на ответный осмотр до передачи бумаги в канцелярский архив. При свидетелях и без прикосновения к телу.

Глебов перевел взгляд на городового старшего.

— Силан Зорич, вы отвечаете за сохранность места.

Городовой старший оказался крепким мужчиной с короткой седой бородой и усталым лицом. Он не выглядел человеком, готовым спорить с канцелярией, но и восторга от нее на лице не было.

— Я отвечаю, — сказал он. — И хочу, чтобы потом никто не сказал, будто городовой дозор отдал бумагу без положенной записи. Правник прав: если печать госпожи, пусть смотрит. Руками не трогать.

Глебов сжал губы.

— Хорошо. Но все найденное после нашего прибытия подлежит внесению в канцелярский протокол.

— И в городской, — сказал Силан.

— И в протокол дома Воронцов, если касается подлога печати, — добавил Милорад.

Глебов посмотрел на него.

— Вы слишком широко толкуете право.

— Я старый человек. Мне тесные толкования вредны для дыхания.

Аскольд молчал. Он стоял у двери склада, не вмешиваясь там, где правник и городовой могли удержать закон без его голоса. Но люди все равно помнили, что он здесь. Даже без знака командования.

Внутри склада было холодно и темно.

Соль лежала в больших мешках вдоль стен. Воздух был сухим, едким, от него сразу защипало губы. В глубине, у конторского стола, стояли две лампы. На полу рядом с опрокинутым стулом лежал Савелий Жарин.

Смерть плохо сочеталась с его прежним образом.

В архивных записях, в словах Аскольда, в поставочных книгах Жарин был аккуратным интендантом, человеком складов, цифр и печатей. Здесь он лежал на боку, в дорожном кафтане, с застывшей рукой у груди. Лицо серое, губы потемневшие. У левого ребра на ткани было маленькое темное пятно.

Не широкая рана. Точка.

Городовой лекарь, пожилой человек с красным носом и мешком у ног, сказал:

— Узкий клинок. Возможно, яд. Сердце остановилось быстро.

— Когда? — спросил Аскольд.

Лекарь посмотрел на Глебова, потом на Силана Зорича.

— По телу точно не скажу. Ночь. Не меньше шести часов назад.

— До третьего ночного звона? — спросила я.

Лекарь нахмурился.

— Скорее да. Почему?