Силан развернул бумагу щипцами. Чернила расплылись от воска, но текст читался.

“КС-17 не красные. УЧ-42 синие. Глебов видел остаток. Ключ у Морозной. Не верь чистому кристаллу. Ж.”

Я прочитала строку.

Потом еще раз.

Ключ у Морозной.

Не верь чистому кристаллу.

Жарин, если это писал он, знал о кристалле памяти. Знал, что запись покажут. Знал, что она будет слишком чистой.

Глебов шагнул к столу.

— Это подбросили.

Аскольд впервые двинулся.

Он просто встал между Глебовым и столом. Без оружия. Без знака командования. Но дознаватель остановился так резко, будто перед ним снова раскрыл драконьи крылья.

— Возможно, — сказал Аскольд. — Именно поэтому бумагу проверят, а не передадут вам в руки.

— Вы отстранены от командования.

— Я не командую. Я стою.

Милорад сухо добавил:

— Очень законно стоит.

Силан Зорич поднял найденную бумагу выше.

— До решения городового протокола находка остается у меня. Запечатаю тремя знаками: городским, домовым и советным, если князь Буревой подтвердит позже.

Глебов резко повернулся к нему.

— Вы пожалеете.

Силан устало посмотрел на него.

— Я уже жалею, что сегодня проснулся. Это не повод отдавать вам улику, где написана ваша фамилия.

В складе стало так тихо, что слышно было, как за стеной скрипит снег под ногами толпы.

Я смотрела на записку и не позволяла себе радоваться.

Слишком много раз правда уже приходила в форме ловушки. Бумага могла быть последним признанием Жарина. А могла быть новой подставой, чтобы перевести удар на Глебова или Морозных. Но даже если это была ловушка, она показывала направление, которого враги боялись.

Морозная.

Ладислава знала о синих кристаллах до того, как их нашли. Ее дом слишком быстро приготовил южные комнаты. Она была рядом с Кленецким, но не выглядела его простой пешкой.

Теперь ее фамилия легла на стол рядом с мертвым интендантом.

Когда мы вышли из склада, снег стал гуще.

У ворот я заметила мальчика, который продавал похлебку у рыбных рядов. Теперь он стоял у стены склада, прижимая к груди пустую миску, и смотрел на наши лица так внимательно, что я остановилась.

— Ты что-то видел? — спросила я.

Он сразу отступил.

Тихон сделал шаг, но я подняла руку, останавливая его.

— Я не из дозора.

— Вы из крепости, — сказал мальчик. — Это хуже.

Голос был хриплый, но не дерзкий. Испуганный.

Я присела, чтобы не смотреть на него сверху вниз. В платье, дорожном плаще и с усталостью после суда это наверняка выглядело странно, но мальчик хотя бы перестал отступать.

— Как тебя зовут?

— Фрол.

— Фрол, если ты видел что-то про ночные сани или людей у склада, лучше сказать сейчас. Потом канцелярия заберет записи, и говорить станет опаснее.

Он сжал миску.

— И сейчас опасно.

— Да. Не буду врать.

Мальчик посмотрел на Аскольда.

— Он генерал?

— Уже нет, — ответила я.

Аскольд стоял рядом и слышал каждое слово. Не перебил.

Фрол перевел взгляд на меня.

— А тогда кто?

Я задумалась на секунду.

— Человек, который сегодня потерял знак, но не ушел с дела.

Мальчик, кажется, не понял до конца, но это его устроило больше, чем слово “генерал”.

— Ночью сани были, — сказал он. — Не городские. У них фонари белые, не желтые. На стекле узор, как мерзлый цветок. Я такие видел у богатых, когда они через рыбный мост ездят.

Аскольд едва заметно напрягся.

— Морозные, — сказал он тихо.

Фрол продолжил быстрее, будто боялся передумать:

— Жарин сам не шел. Его двое держали. Один говорил тихо. Вежливо. Я слов не слышал. Только голос такой... будто просит, а ты уже обязан.

Вежливый голос.

Степан. Светозар. Теперь Фрол.

— Лица видел? — спросил Тихон.

— Нет. Капюшоны. Но у одного сапог скрипел. Не как мокрый, а как с железом внутри. Хромал чуть. А сани потом уехали к Черному мосту, не к верхней дороге.

— Почему молчал? — спросил Силан, который вышел следом за нами.

Фрол посмотрел на него так, будто вопрос был глупым.

— Потому что жить хочу.

Силан ничего не ответил.

Я достала из кармана не монету, а завернутый кусок хлеба, который Борислава сунула мне утром, когда я даже не заметила. Протянула мальчику.

— Это не плата. Плата будет потом, через городового старшего, чтобы не выглядело как покупка слов. Это просто еда.

Фрол взял хлеб не сразу.

— Вы тоже врать умеете?