— Не моя, — сказала я.

Слишком быстро.

Милорад это отметил, но не стал поправлять. Я сама поняла: правильнее было бы сказать “печать с моим знаком”. Но когда твоим именем уже открывали архив, травили через флакон и теперь, возможно, заманили человека на смерть, точность приходится удерживать усилием.

Аскольд повернулся к Тихону.

— Сколько до складов?

— Если через верхний мост — меньше часа. Но там уже могут стоять люди канцелярии. Через рыбные ряды дольше, зато выйдем к заднему двору.

— Идем вторым путем.

— Вы не имеете права использовать стражу Северного крыла, — сказал Милорад тихо.

Аскольд кивнул.

— Знаю.

Это короткое слово на мгновение изменило его лицо сильнее, чем решение суда. Он действительно знал. Принял. И все равно не собирался стоять в коридоре, пока мое имя привязывают к новому трупу.

Из бокового прохода вышел полковник Мирослав Драгунов.

Я видела его впервые. Высокий, широкоплечий, с темно-русыми волосами и лицом человека, который не любил ни спешку, ни чужие недосказанности. На его груди уже был временный знак командования. Он держался прямо, но без победной жесткости. Скорее так, будто знак на груди весил неприятно много.

— Аскольд Ратмирович, — сказал он. — Я не могу дать вам людей Северного крыла.

— Не прошу.

— Но домовая охрана к воинскому командованию не относится. Тихон сегодня записан при внутреннем дворе. Формально он может сопровождать вас как охрана главы дома и госпожи Воронец.

Тихон даже не моргнул.

Аскольд посмотрел на Драгунова.

— Это будет отмечено.

— Пусть. Я принял командование, а не слепоту.

В этих словах не было дружбы. Только осторожная порядочность человека, который не хотел становиться удобным инструментом Кленецкого. Сегодня этого было достаточно.

Радана вышла из лечебного коридора, вытирая руки тканью. На ее лице уже было готовое возражение.

— Нет, — сказала она, еще до того как мы успели объяснить. — Вы ранены. Госпожа Воронец ранена. Светозар только начал дышать без хрипа. И я одна не могу делиться на три части.

— Вы остаетесь со Светозаром, — сказал Аскольд.

— Я не спрашивала, где мне быть. Я говорю, что вы оба должны быть под присмотром.

— Если записку с моей печатью заберут без осмотра, меня к вечеру могут перевести под наблюдение канцелярии, — сказала я. — Тогда Светозар тоже не останется под вашей защитой. Сейчас это не прогулка. Это защита дела.

Радана посмотрела на меня так, будто я только что произнесла разумную мысль самым раздражающим способом.

— Вы научились спорить почти как правник. Это тревожный симптом.

— Милорад плохо влияет.

— Милорад влияет на всех, кто долго стоит рядом с бумагой.

— Я все слышу, — сказал правник.

— И правильно, — ответила Радана. — Значит, слух у вас еще держится.

Она подошла ко мне и быстро проверила запястье. Печать была теплой, но не горела. Потом осмотрела мой порез на руке и перевязку у Аскольда. Его повязка уже темнела по краю.

— Склад, осмотр, назад, — сказала она. — Никаких погонь, драк, подвалов, ледяных ходов и героических решений без врача.

— Я постараюсь, — ответила я.

— Вы все время так говорите перед бедой.

Аскольд хотел что-то сказать, но Радана ткнула пальцем ему в грудь, чуть ниже места, где еще утром был знак командования.

— А вы не делайте вид, что отсутствие мундирного знака отменяет кровь в плече. Если рана откроется, госпожа Воронец будет иметь право приказать вам сесть. Я лично это право признаю.

— Я не принимаю приказы от госпожи Воронец, — сказал он.

— Еще как примете, если я напишу лечебное распоряжение.

Я посмотрела на него.

— Не спорьте. Проиграете.

— Я уже понял.

Мы вышли через боковой двор.

Снег снова усилился. Он падал мелко, густо, закрывая стены крепости серой пеленой. Нижний город начинался за вторым мостом, там, где каменные дома северных родов уступали место лавкам, мастерским, рыбным рядам и длинным темным дворам, пахнущим дымом, солью и мерзлой водой.

Аскольд был без мундира.

Не совсем, конечно. На нем оставалась дорожная форма, черный плащ, меч у пояса, привычная прямая осанка. Но не было знака командования, не было серебряного крыла на груди, не было того символа, перед которым люди привычно опускали глаза.

И все равно его узнавали.