— Умею. Но сейчас не вру.

Он спрятал хлеб под куртку.

Силан вздохнул.

— Я заберу его к себе на двор. Если оставим тут, к вечеру забудет все от страха или его научат забывать.

— Запишите его слова до того, как кто-то успеет объяснить ему правильные, — сказала я.

— Запишу.

Глебов, появившийся в дверях склада, услышал последнее. Его лицо стало жестким.

— Несовершеннолетние городские оборванцы не являются надежными свидетелями.

Фрол тут же спрятался за Силана.

Аскольд посмотрел на Глебова.

— Мертвые интенданты с подложными записками, видимо, надежнее.

— Ваш тон не соответствует вашему нынешнему положению.

— Мое нынешнее положение позволяет мне не заботиться о вашем удобстве.

Глебов ничего не ответил.

Но я увидела: он понял, что потерял не только тубус с ложными копиями. Он потерял уверенность, что все вокруг будут молчать при правильной печати.

До крепости мы не вернулись сразу.

Милорад настоял, что найденную бумагу из свечи нужно срочно переписать, описать и снять с нее два слепка до того, как Кленецкий потребует передачи. Силан дал нам полчаса в маленьком городском доме у Черного моста, где дозор держал комнату для опросов и ночного обогрева.

Комната была тесной.

Стол, две лавки, печка, окно на канал. На подоконнике таял снег с чьих-то рукавиц. Пахло дымом, мокрой шерстью и чернилами. Милорад занял стол, Тихон встал у двери, а я впервые за несколько часов поняла, что руки дрожат.

Не сильно.

Но больше, чем хотелось.

Аскольд заметил.

— Сядьте.

— Радана передала вам свое право приказывать?

— Нет. Это просьба, которую я плохо оформил.

Я села на лавку.

Он остался стоять, и уже через минуту на полу возле его сапога появилась темная капля.

Я посмотрела вниз.

Потом на него.

— Садитесь.

— Дарина...

— Сейчас это не спор о свободе. Это кровь на полу. Садитесь.

Тихон у двери резко заинтересовался улицей за окном. Милорад даже не поднял головы, но уголок его губ дрогнул.

Аскольд сел.

Без приказа Раданы, без лечебного распоряжения, без долгого сопротивления. Просто сел на лавку напротив, снял плащ и осторожно отвел край повязки. Рана на плече открылась снова. Не страшно, если рядом целительница. Плохо, если целительница осталась со Светозаром, а мужчина напротив делает вид, что тело у него второстепенное приложение к долгу.

Я взяла чистый лоскут из сумки, которую Тихон предусмотрительно принес из саней.

— Можно?

Аскольд поднял глаза.

Вопрос отразился между нами. Тот самый, который он задавал мне перед каждым прикосновением после вчерашнего распоряжения.

Теперь я спросила.

— Можно, — сказал он.

Я промыла край раны теплой водой из чайника, который дозорный оставил у печки. Движения старалась делать ровными, но пальцы все равно иногда задевали кожу. Аскольд не дернулся. Только дыхание у него стало чуть глубже.

— Больно? — спросила я.

— Терпимо.

— Это не ответ.

Он посмотрел на меня.

— Вы мстите?

— Учусь у лучших.

— Тогда больно.

— Хорошо.

— Что именно хорошо?

— Что сказали правду.

Я закрепила чистую повязку. Не так ловко, как Радана, но достаточно надежно, чтобы она не сползла сразу.

Аскольд смотрел на мои руки.

— На дороге вы сказали, что я тяжелый.

— Вы и сейчас не стали легче.

— Я не о теле.

Я замерла, держа конец бинта.

— Тогда не знаю.

— Я был уверен, что без командования стану бесполезнее.

— И стали?

— Формально — да.

— А по делу?

Он помолчал.

— По делу люди все еще смотрят на меня так, будто я должен знать, куда идти.

— Знаете?

— Не всегда.

— Тогда говорите это тем, кто идет рядом. Неприятно, но полезно.

Он тихо усмехнулся.

— Вы предлагаете мне стать честным еще и в неуверенности?

— Хотя бы иногда. Не злоупотребляйте, а то дом Воронцов не выдержит.

За столом Милорад пробормотал:

— Дом Воронцов выдерживал худшее. Например, прежние речи генерала о порядке.

— Милорад, — сказал Аскольд.

— Я пишу, я не здесь.

Тихон у двери снова кашлянул.