— После того как меня попросили подписать развод на основании печати, которую я не помню.

Он резко вскинул взгляд.

Слишком резко для человека, который привык держать себя.

— Вы не помните?

Я поняла, что сказала лишнее.

Но ложь в такой момент была опаснее. Я не знала ни прошлого этой женщины, ни деталей обвинения, ни того, какие мои слова проверят через минуту. Значит, надо было держаться на узкой полосе между правдой и недосказанностью.

— Последние часы помню плохо, — сказала я. — Этого достаточно, чтобы не подписывать бумаги без проверки.

— Последние часы, — повторил он.

Белозар начал суетливо перекладывать листы.

— Генерал, возможно, стоит вызвать целителя. Подобное состояние может быть связано с нервным потрясением...

— Нервное потрясение не меняет структуру печати, — сказала я.

Аскольд посмотрел на канцеляриста.

— Молчите, Белозар.

Тот сразу умолк.

Я не удержалась.

— Удобная привычка.

Генерал снова перевел взгляд на меня.

— Какая?

— Все молчат, когда вы приказываете.

— Я отвечаю за порядок.

— Порядок не равен правде.

Слова повисли между нами. Простые, может быть, слишком прямые. Но я сказала их и сама поняла, почему так крепко держусь за этот стол, за эти бумаги, за любую мелочь, которую можно проверить.

Потому что без правды я была никем.

Женщиной в чужом теле. В чужом доме. С чужим мужем, чужой виной и чужой печатью на руке.

Аскольд медленно выпрямился.

— Вы действительно хотите открыть дело?

— Да.

— Полностью?

— Насколько это касается меня.

— Вы понимаете, что там не будет приятных ответов?

— Я не ищу приятные.

— И если ответы подтвердят вашу вину?

Внутри что-то дрогнуло. Не от страха перед судом. От мысли, что прежняя Дарина могла быть не жертвой, а участницей. Что я могла оказаться в теле женщины, из-за которой погибли люди.

Но даже если так, подпись вслепую не была решением.

— Тогда я узнаю, за что отвечаю.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

Не жену. Не обвиняемую. Не женщину, которой надо ткнуть пером в нужное место.

Человека, который задает неудобные вопросы.

— Белозар, — сказал он.

Канцелярист снова вздрогнул.

— Да, генерал?

— Уберите перо.

Тот растерянно посмотрел на него.

— Но грамота...

— Я сказал, уберите.

Белозар поспешно забрал перо со стола, будто оно стало опасным предметом.

Я не позволила себе выдохнуть с облегчением. Слишком рано.

Аскольд подошел ближе и взял со стола разводную грамоту. В свете свечей его лицо казалось еще жестче.

— Подписание откладывается до завтрашнего полудня.

— Нет, — сказала я.

Его глаза снова сузились.

— Опять нет?

— Не до завтрашнего полудня. До предъявления полного дела и осмотра подлинников.

Белозар зашептал:

— Госпожа, это невозможно...

— Тогда и моя подпись невозможна.

Аскольд положил грамоту обратно.

— Вы торгуетесь в положении, где у вас нет ни власти, ни союзников.

— Ошибаетесь.

— В чем именно?

— У меня есть здравый смысл.

Он почти усмехнулся. Почти. Уголок губ едва заметно дернулся, но взгляд остался холодным.

— Здравый смысл советовал бы вам подписать и уйти из моего дома живой.

На последнем слове зал стал другим.

Я услышала, как в камине треснуло полено. Как кто-то у двери переступил с ноги на ногу. Как Белозар шумно сглотнул.

Живой.

Это не было угрозой. Точнее, не прямой. В его голосе не было удовольствия. Но смысл дошел быстро: за стенами этого дома меня ждало не одиночество, а опасность.

И он это знал.

— Значит, развод меня не спасет, — сказала я.

— Развод снимет с вас часть ненужного внимания.

— Или снимет с меня вашу защиту.

Он замолчал.

Вот теперь я попала.

Не точно в истину, но рядом.

Я наклонилась над бумагами и снова прочитала пункт о прекращении защиты дома Воронцов. Формулировка была изящной, как хорошо заточенный нож. Добровольно. В полном разуме. Без принуждения. До завершения разбирательства.

— Кто составлял эту грамоту? — спросила я.

Белозар ответил слишком быстро:

— Высокая канцелярия.

— Не вы?

— Я только заверяю процедуру.

— Кто именно в канцелярии?

Он посмотрел на Аскольда.