Она подошла к камину, поправила щипцами полено, хотя оно не нуждалось в помощи. Ей нужно было занять руки, чтобы решиться.

— Господин Кленецкий приезжал три раза после Северного маяка. Сначала с дознавателями. Потом один. Потом с лекарем канцелярии. После второго раза вы два дня никого не пускали. После третьего... заболели.

Остромир Кленецкий.

Имя из паспорта этого мира, который я еще не прочитала, но уже начала составлять в голове.

— А Аскольд? — спросила я.

Борислава вздрогнула от того, что я назвала генерала по имени.

— Генерал был на границе. Вернулся через день после лекаря.

— И что сделал?

— Приказал вызвать нашу целительницу. Госпожа Радана спорила с канцелярским лекарем прямо в коридоре. Я слышала только немного. Она сказала, что вас лечили не от того.

Серая полоска на запястье словно стала холоднее.

— От чего меня лечили?

— Не знаю, госпожа. Мне не сказали.

— А от чего надо было?

— Госпожа Радана сказала: “Не трогайте печать, если не понимаете, чем ее зажали”. Потом генерал приказал всем выйти.

Это было уже не просто интересно.

Печать ограничили. След появился после канцелярского лекаря. Родовой отклик не должен был сработать. Разводная грамота лишала меня защиты до суда.

Слишком много совпадений для одного вечера.

Я прошла к столу и села. В голове снова стало яснее. Когда мир разваливался, меня спасал порядок.

— Что говорят слуги? — спросила я.

Борислава покачала головой.

— Вам не нужно это слышать.

— Нужно.

— Говорят, что вы передали приказ на смену кристаллов у маяка. Что из-за этого погас огонь. Что люди вышли на лед и не вернулись. Говорят, что ваш брат Светозар сбежал, потому что знал о вашей вине. Говорят, что род Ладожских давно хотел вернуть себе старые ключи и потому предал Северное крыло.

Она говорила все тише, будто каждое слово могло ударить.

Я слушала и старалась не принимать чужую вину сразу в кровь. Слухи были не фактами. Но слухи показывали, какую версию кому-то удалось протолкнуть в дом.

— А ты во что веришь?

Борислава подняла на меня глаза.

— Я верю, что вы боялись.

— Меня?

— Всех.

Ответ был честным и потому неприятным.

— Генерала тоже?

Она замялась.

— Вы боялись говорить с ним. Но это не то же самое.

— Объясни.

— Когда приезжали люди из канцелярии, вы становились другой. Тихой. Как будто вас внутри закрывали на замок. А когда генерал возвращался... вы злились. Плакали иногда. Но дышали.

Я отвернулась к огню, чтобы она не увидела, как сильно эти слова задели.

Прежняя Дарина боялась мужа, потому что не верила, что он услышит. Но рядом с ним все равно могла дышать.

Сложная, неудобная правда.

И куда полезнее простой ненависти.

— Ты сказала, мой брат сбежал, — напомнила я. — Это официальная версия?

— Да, госпожа.

— А я в нее верила?

Борислава молчала слишком долго.

— Нет, — сказала она наконец. — Вы говорили, что Светозар не предатель.

— Почему?

— Не знаю. Вы почти ничего не объясняли. Только однажды попросили меня, если с вами что-то случится, не отдавать никому синюю шаль.

Я обернулась.

— Где она?

Борислава побледнела еще сильнее.

— Госпожа...

— Где?

— В шкафу. Я не отдала. Канцелярские люди искали бумаги, письма, украшения с печатями, но шаль не взяли. Я сказала, что она испорчена молью.

В ее голосе впервые прозвучало не только послушание, но и гордость.

— Молодец, — сказала я.

Она растерялась, будто не привыкла к похвале.

Я встала и подошла к шкафу. Борислава открыла створки сама. Внутри висели платья: темные, дорогие, с высоким воротом, все слишком правильные. Внизу на полке лежали сложенные шали. Синяя оказалась не яркой, а глубокого, почти ночного цвета, с тонкой серебряной каймой.

На первый взгляд обычная вещь.

Я разложила ее на диване.

— Ножницы есть?

— Вы хотите ее разрезать?

— Если внутри ничего нет, зашьем обратно.

Борислава принесла маленькие ножницы из шкатулки. Я провела пальцами по кайме. В одном месте ткань была плотнее. Очень немного, но достаточно, чтобы заметить.

— Здесь.

Шов поддался с трудом. Борислава смотрела так, будто я вскрывала не ткань, а собственную судьбу. Из узкого кармана выпала тонкая пластинка темной кожи, завернутая в вощеную бумагу.

Дневник.