Аскольд наконец повернулся ко мне.

— Вы идете в свои покои.

— Я иду туда, где лежит полный свод обвинений.

— Нет.

— Генерал, мы только что выяснили, что в деле есть приложения, о которых вы не знали. Это не лучший момент снова требовать от меня послушания.

Он задержал взгляд на моем лице.

— Это лучший момент не падать посреди зала.

— Я не собиралась.

— Ваши намерения не всегда совпадают с возможностями тела.

Мне не понравилось, как точно он это сказал.

Я хотела ответить резко, но перед глазами вдруг потемнело. Не полностью. Просто огонь в камине расплылся, стол качнулся, и пальцы сами сильнее сжали подлокотник.

Аскольд заметил.

Конечно, заметил.

Он обошел стол, но не схватил меня и не попытался поднять на руки, хотя, судя по его взгляду, мог бы сделать это без труда. Он остановился рядом и предложил руку так, будто это был не жест заботы, а часть переговоров.

— Я не запру вас, — сказал он негромко. — Но сейчас вы дойдете до своих комнат, выпьете то, что назначит целительница, и поспите хотя бы несколько часов.

— А если я откажусь?

— Тогда упадете на третьем шаге и дадите всем в доме повод решить, что ваше внезапное сопротивление было приступом.

Неприятно было признавать, но довод сработал.

Я медленно поднялась. Комната опять качнулась, однако в этот раз я удержалась. Пальцы легли на его рукав легко, только для равновесия. Ткань мундира оказалась плотной, почти жесткой. Под ней чувствовалась сила, спокойная и собранная.

Чужое тело отозвалось на его близость странным сжатием в груди.

Я убрала руку быстрее, чем собиралась.

Аскольд это заметил тоже, но ничего не сказал.

В коридор мы вышли вместе. За нами остались приглушенные голоса стражников, шорох бумаг и Белозар, который уже не выглядел человеком, пришедшим поставить точку в чужом браке.

Коридор был длинным, высоким и холодным. По стенам тянулись темные панели с резьбой в виде крыльев и острых листьев. Между окнами висели портреты: мужчины и женщины с одинаковым тяжелым взглядом, в мундирах, мехах, с драконьими знаками на перстнях. Дом Воронцов явно любил напоминать, кто здесь главный.

Я шла медленно, прислушиваясь к себе.

Тело знало дорогу. Не разум, не память, а именно тело. На развилке плечо почти само повернулось влево. Возле узкого окна пальцы невольно скользнули по каменному выступу, будто прежняя Дарина часто касалась его, проходя мимо. У третьей арки стало труднее дышать, и я поняла: здесь она боялась.

Почему именно здесь?

Я подняла глаза.

На стене висел большой портрет Аскольда. Моложе, чем сейчас, без седины у висков, в парадном мундире. Рядом с ним была женщина в светлом платье. Дарина. Прежняя. Я узнала это лицо не по памяти, а по тому, как у меня похолодели пальцы.

На портрете она улыбалась сдержанно, почти правильно. Красивая, тонкая, темноволосая. Рядом с Аскольдом она казалась не слабой, а осторожной, будто уже тогда понимала, что каждый ее жест в этом доме будут оценивать.

— Вы остановились, — сказал он.

— Смотрю.

— На что?

Я могла бы соврать, но в коридоре было слишком много глаз. Две служанки с подносом застыли у стены. Молодой стражник у дальней арки сделал вид, что смотрит в окно. Даже дом, казалось, слушал.

— На женщину, которой мне теперь придется быть, — сказала я.

Аскольд не ответил сразу.

— Странная фраза.

— День выдался странный.

— Вы узнаете ее?

Я повернула к нему голову.

— Должна?

Он изучал меня так внимательно, что хотелось отступить. Но отступать было некуда.

— Раньше вы не смотрели на этот портрет, — сказал он. — Просили убрать, потом передумали. Сказали, пусть висит. Так будет честнее.

От этой подробности стало неожиданно больно.

Не мне.

Ей.

Прежняя Дарина жила в этих коридорах, боялась, молчала, оставляла портрет на стене как наказание или напоминание. И теперь я стояла перед ее изображением, в ее теле, с ее именем, не зная, была она преступницей, жертвой или и тем и другим сразу.

— Честность бывает разной, — сказала я.

— Вы сегодня слишком часто говорите о вещах, которые раньше обходили.

— Возможно, раньше меня плохо спрашивали.

Он чуть склонил голову.

— Или я плохо слушал?

Вопрос был неожиданным.

Не мягким. Не извинением. Но в нем была трещина в прежней уверенности.

Я не дала себе на нее отреагировать.

— Это вам виднее, генерал.

Мы пошли дальше.