И кто-то пытался эту силу заставить молчать.

— Ладожская печать не должна была что? — спросил Аскольд.

Белозар сглотнул.

— Генерал, я не имею права обсуждать распоряжения Высокой канцелярии без письменного допуска.

— В моем доме только что почернел официальный документ. Вы сказали, что печать не должна была сработать. Допуск я вам даю устно.

— Это не по форме.

— По форме вы принесли мне грамоту, которая едва не сгорела от родового отклика моей жены. Не испытывайте остатки моего терпения.

Я услышала слово “жены” и невольно посмотрела на него.

Он произнес его без тепла. Скорее как юридический факт, который невозможно вычеркнуть до подписи. Но после всего, что случилось, даже этот факт был важен.

Для него я все еще была женой.

Для канцелярии, возможно, уже нет.

Белозар опустил глаза к столу, где на краю обвинительной выдержки чернела тонкая полоса. Алая печать больше не казалась уверенной. В ее круге проступила серая трещина, неровная, тонкая, почти живая.

— Печать рода Ладожских временно ограничена решением канцелярии, — сказал он наконец. — До завершения разбирательства.

— Ограничена? — переспросила я. — То есть заблокирована?

Он бросил на меня короткий испуганный взгляд.

— Это не то слово, госпожа.

— Очень похоже на то слово.

Аскольд не посмотрел на меня, но я заметила, как изменилось его лицо. Не сильно. У него вообще все менялось экономно: угол челюсти, напряжение возле глаз, жесткость плеч. Но я уже начала учиться читать его так же, как читала документы.

Ему это не нравилось.

И, что куда важнее, он не знал.

— Почему этого нет в своде? — спросил он.

Белозар выпрямился, пытаясь вернуть себе достоинство.

— Приложение о временном ограничении родовых печатей относится к внутренним распоряжениям Высокой канцелярии. Оно не передавалось в дом Воронцов, поскольку не требовало вашего согласия.

— Печать моей жены ограничили без уведомления ее мужа?

— На момент решения госпожа Ладожская проходила по делу как самостоятельная сторона.

— Удобно, — сказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня.

Я медленно села обратно, потому что ноги начали предательски слабеть. Страх прежней Дарины, мое собственное потрясение, боль в запястье, чужой воздух и слишком много неизвестного сразу — все это собиралось в тяжелую усталость. Но сдаваться из-за усталости было глупо. Усталость не отменяла факты.

— Сначала меня называют женой, когда нужно добиться подписи через дом Воронцов, — сказала я. — Потом самостоятельной стороной, когда нужно ограничить родовую печать без ведома мужа. Очень гибкое право.

Белозар покраснел.

Аскольд смотрел на меня без прежнего ледяного презрения. Холод остался, но теперь в нем появилась осторожность.

— Вы запоминаете быстро, — сказал он.

— Я всю жизнь этим занималась.

Сказала — и поняла ошибку.

Не эту жизнь.

Его взгляд стал внимательнее.

Я опустила глаза к бумагам, будто меня интересовали только они.

— В смысле, последние месяцы дали достаточно поводов научиться.

Белозар поспешно ухватился за возможность уйти от неудобного разговора:

— Генерал, состояние госпожи подтверждает, что дальнейшая процедура невозможна. Я могу составить акт о переносе подписания и вернуться утром с представителем канцелярии.

— Утром вы никуда не вернетесь, — сказал Аскольд.

— Простите?

— Вы останетесь в доме до выяснения обстоятельств.

Белозар побледнел.

— Это нарушение моего статуса.

— Это охрана свидетеля.

— Я не свидетель.

— Теперь свидетель.

В этих словах было столько сухой власти, что спорить с ним стало невозможно даже для человека с цепью на груди.

Я невольно отметила: Аскольд не кричал, не угрожал, не повышал голос. Но зал слушался его так, будто любой звук громче приказа был лишним.

Генерал повернулся к стражникам.

— Документы запечатать в малый сейф. Копии не выносить. Белозара проводить в гостевую канцелярию, дать бумагу для объяснения, чернила выдать после проверки. Никого из его людей к нему не допускать.

— Генерал, — начал Белозар.

— Вы сами сказали, что процедура невозможна. Не мешайте мне обеспечить ее продолжение.

На этот раз канцелярист промолчал.

Два стражника подошли к столу. Один аккуратно собрал листы, второй поднял кресло. Все происходило спокойно, но я чувствовала: комната больше не была местом развода. Она стала местом начала расследования.

Очень маленького.

Очень опасного.