Канцелярист открыл рот, но не ответил. Его взгляд снова метнулся к Аскольду.

Я начала понимать устройство этой комнаты. Все смотрели на генерала. Все ждали его решения. Даже закон здесь, похоже, говорил только после того, как получал разрешение.

Аскольд медленно положил ладонь на край стола.

Рука у него была сильная, с длинными пальцами и старым шрамом у большого пальца. На безымянном пальце темнело кольцо с тем же знаком крыла, который я видела на своем запястье, только мужское кольцо было тяжелее и старше.

— Дарина, — произнес он тише. — Сегодня не тот день, когда вам стоит играть в разумность.

— А когда стоит?

— До гибели людей у Северного маяка.

Удар был точным.

Я не знала этих людей. Не знала маяк. Не знала, что сделала прежняя Дарина и сделала ли вообще. Но обвинение в смерти меня остановило.

В этом мире, как и в моем, за документами стояли не строки.

Люди.

Я посмотрела на лист снова. На дату приказа. На пометку о передаче. На печать.

И холодное профессиональное внимание поднялось выше страха.

— Покажите приказ.

— Он в деле.

— Здесь его нет.

— Здесь достаточно.

— Для вас — возможно.

Белозар тихо сказал:

— Госпожа, вы не имеете права требовать закрытые военные приложения.

— Тогда я не имею обязанности подписывать признание, связанное с закрытыми военными приложениями.

— Это не признание, — резко сказал Аскольд.

Я подняла лист.

— Нет? Здесь написано: “Сторона Дарина Ладожская, понимая тяжесть совершенных действий и не желая бросать тень на дом Воронцов, добровольно выходит из брачного союза до завершения разбирательства”. Это признание в другой одежде. Очень приличной. Очень удобной. Но смысл тот же.

Впервые за все время он не ответил сразу.

Я почувствовала, как изменился воздух в комнате. Не магически, не красиво. Практически. Люди перестали ждать моей подписи и начали слушать.

Аскольд тоже это понял.

— Вы хотите судиться? — спросил он.

— Я хочу видеть документы.

— Вы понимаете, что суд не станет мягче только потому, что вы внезапно научились произносить правильные слова?

— Суд вообще редко становится мягче. Поэтому я и не подписываю то, что ухудшает мое положение.

Канцелярист все-таки решился вмешаться:

— Госпожа Воронец, разводная грамота составлена в ваших интересах. Она позволит избежать публичного унижения и сохранить часть личных вещей до вынесения решения.

Я посмотрела на него.

— Личных вещей?

Он замялся.

— Украшения, одежда, книги, дозволенные к вывозу...

— Очень щедро.

Белозар покраснел.

Аскольд произнес:

— Достаточно.

Одного слова хватило, чтобы канцелярист замолчал.

Вот это мне не понравилось больше всего.

Не сила. Не мундир. Не холодный взгляд. А привычка мира закрывать рот по одному чужому слову.

Я медленно положила бумаги на стол и впервые посмотрела на генерала не как на опасного мужчину, а как на обстоятельство, которое придется разобрать по частям.

— Вы уверены, что я виновна?

— Против вас есть печать, свидетельские показания и запись кристалла памяти.

Кристалл памяти. Интересно. Запись, значит. Местный аналог видео? Или магический протокол?

— И поэтому вы торопитесь с разводом?

— Я тороплюсь защитить Северное крыло.

— От меня?

— От последствий ваших действий.

Чужое тело болезненно сжалось на этих словах. В груди стало тесно, будто прежняя хозяйка помнила этот тон слишком хорошо. Я не дала этой боли взять верх.

— Тогда вам особенно должно быть интересно, если документы поддельные.

Он чуть наклонил голову.

— Поддельные?

— Да.

Белозар возмущенно выдохнул:

— Госпожа, вы обвиняете Высокую канцелярию в подлоге?

— Пока я говорю, что печать на разводной грамоте и печать в выдержке из обвинительного свода ведут себя по-разному.

— Ведут себя? — переспросил Аскольд.

— Чернила не так легли на волокна. Здесь печать ставили прямо. Там, — я коснулась второго листа, не задевая алый круг пальцем, — изображение перенесено или закреплено после текста. Край знака слишком чистый, а бумага под ним не продавлена.

Белозар открыл рот, потом закрыл.

Аскольд не шелохнулся.

— Вы разбираетесь в печатях?

Плохой вопрос. Снова плохой.

Я не знала, разбиралась ли прежняя Дарина. Судя по реакции комнаты — нет.

Но отступать было поздно.

— Теперь да.

— Теперь?