— Мне приходится. Им слишком часто пытаются связать руки.

Ладислава опустила глаза к столу. Уголок ее губ едва заметно дрогнул.

Кленецкий сел.

— Хорошо. Совет открыт. Предмет обсуждения: самовольный выезд генерала Воронца к месту опечатанного дела, участие обвиняемой Дарины Яровны Воронец, нарушение сохранности Северного маяка и вопрос о временной передаче госпожи Воронец под наблюдение Высокой канцелярии.

— Возражение, — сказал Милорад, входя в зал с папкой под мышкой.

Я не видела, как он подошел. Но была рада.

— Господин Сечень, вы не член совета, — заметил Кленецкий.

— Зато я правник дома Воронцов, а заседание проходит в доме Воронцов. Возражение по формулировке: госпожа Воронец не признана обвиняемой судом, а проходит как сторона дела. Самовольным выезд может быть назван только после установления, что запрет на осмотр был законен и доведен до главы дома.

Кленецкий посмотрел на него с усталой доброжелательностью.

— Милорад, ваши замечания всегда были обстоятельны.

— А ваши формулировки всегда были опасны, если их не читать до конца.

Один из пожилых советников кашлянул, скрывая реакцию.

Писарь внес возражение. Неохотно, но внес.

Кленецкий перевел взгляд на меня.

— Госпожа Воронец, прежде чем мы обсудим ваши новые... наблюдения, совет должен убедиться, что вы способны давать показания. Вчера вы пережили приступ печати, затем отравление неустановленным составом. Сегодня вас вывезли к месту трагедии. Любой заботливый человек усомнился бы в прочности ваших выводов.

Я посмотрела на него спокойно.

Вот он. Первый ход. Не “вы лжете”, а “вы слабы”. Не опровергнуть слова, а сделать так, чтобы их не считали словами.

— Тогда совету повезло, — сказала я. — У нас есть не заботливый человек, а целительница.

Радана вышла вперед.

— Я подтверждаю, что госпожа Воронец в сознании, ориентируется в месте и времени, понимает смысл задаваемых вопросов и способна давать показания.

Канцелярский лекарь поднял руку.

— С позволения совета, я хотел бы провести независимый осмотр.

— Нет, — сказала я.

Он моргнул.

Кленецкий мягко вмешался:

— Госпожа, отказ от осмотра может быть понят неверно.

— А попытка осмотреть меня лекарем канцелярии после того, как печать уже удерживали канцелярским составом, будет понята очень верно.

Лекарь побледнел.

Кленецкий не изменился лицом.

— Вы выдвигаете обвинение?

— Я сообщаю факт: вчера в мою комнату передали флакон с составом, который, по заключению Раданы Берестовой, совпадает по действию с прежним удержанием моей родовой печати. Флакон был запечатан подложной печатью целительницы. До этого моя печать была ограничена распоряжением Высокой канцелярии без уведомления дома Воронцов. Я не считаю разумным позволять канцелярскому лекарю прикасаться ко мне без свидетелей.

Писарь остановился.

— Пишите, — сказал Аскольд.

Писарь посмотрел на Кленецкого.

— Пишите, — повторил уже Кленецкий. — Полностью. У нас нет причин бояться слов госпожи Воронец.

Очень вежливо.

Очень опасно.

Он не спорил с записью, потому что был уверен: потом сможет развернуть ее против меня.

— Вы упомянули подложную печать, — продолжил Кленецкий. — Это приводит нас к основному вопросу. Госпожа Воронец, признаете ли вы, что в ночь после сорванной процедуры развода ваша печать была использована для входа в малый архив дома Воронцов?

— Моя печать — да. Я — нет.

Белозар дернулся, будто хотел возразить, но Кленецкий поднял ладонь.

— Интересное различие. К сожалению, закон часто исходит из того, что родовая печать выражает волю носителя.

— Закон исходит из этого, если печать свободна.

— Вы утверждаете, что ваша не была свободна?

— Я утверждаю, что это необходимо проверить. И что уже найден один оттиск, который выглядит перенесенным, а не живым.

— Вы говорите о записи в архивном журнале?

— О ней и о документе, который, как я полагаю, вы сейчас собираетесь представить.

Впервые в его глазах что-то мелькнуло.

Не страх. Не удивление. Скорее интерес охотника, у которого зверь повернул не туда, куда ожидалось.

— Вы очень уверены в порядке заседания.

— Нет. Просто я уже видела, как работают люди, которым нужно заставить бумагу говорить вместо человека.

Кленецкий кивнул писарю.

Тот положил на стол папку. Из нее достали один лист, укрепленный на плотной основе. Документ передали сначала двум советникам, потом Аскольду. До меня он дошел последним.

На верхней строке стояло: “Ночной запрос на изъятие копии приказа 18-СМ”.