— Основной текст лег в бумагу. Строка времени лежит поверх закрепляющего слоя. Если бы документ составили за один раз, сначала написали бы текст, потом закрепили. Здесь время добавили после закрепления. И добавили именно ту строку, которая привязывает запрос к ночи исчезновения копии.

Советник с усом посмотрел на Милорада.

— Это возможно?

Милорад ответил без радости:

— Да. И я бы потребовал проверить подлинник в чернильной книге канцелярии.

— Подлинник перед вами, — сказал Кленецкий.

— Тогда тем более.

Кленецкий медленно повернул голову к нему.

— Милорад, вы понимаете, что ставите под сомнение документ Высокой канцелярии?

— Нет. Я ставлю под сомнение конкретный лист. Высокая канцелярия, надеюсь, переживет.

Я едва не улыбнулась, но удержалась.

Сейчас было нельзя.

Кленецкий посмотрел на меня. Вежливость никуда не делась, но теперь под ней чувствовался металл.

— Допустим, документ требует проверки. Это не отменяет того факта, что вы, госпожа Воронец, сегодня присутствовали при вскрытии опечатанного маяка. Не отменяет вашего интереса к пропавшему приказу. Не отменяет связи вашей печати с первичным распоряжением о смене кристаллов.

— Не отменяет. Поэтому я прошу не отменять проверку.

— Вы просите времени.

— Я прошу законного пересмотра.

— А если за это время исчезнут остальные доказательства?

— Они уже исчезают при вашем надзоре.

Это было резко. В зале кто-то втянул воздух.

Кленецкий слегка улыбнулся.

— Осторожнее. Вы можете перейти от защиты к клевете.

— Запишите мой вопрос в протокол: кто из представителей канцелярии вошел первым на Северный маяк после пожара, кто поставил печать на нижнюю дверь и почему место оказалось закрыто до прибытия людей дома Воронцов?

Писарь застыл.

Кленецкий ответил вместо него:

— Это есть в первичном отчете.

— Тогда зачитайте.

— Сейчас мы обсуждаем не отчет, а ваше состояние.

— Нет. Вы обсуждаете мое состояние, потому что отчет вам неудобен.

Аскольд тихо произнес:

— В протокол. Полностью.

Писарь снова посмотрел на Кленецкого. Тот кивнул, но уже без улыбки.

Ладислава положила ладонь на стол.

— Госпожа Воронец, даже если часть документов вызывает вопросы, вы должны понимать, как это выглядит. Вы вернулись из болезни другой женщиной. Спорите с канцелярией, обвиняете людей, которым доверяли северные дома, ездите к месту гибели. Многие решат, что вы пытаетесь разрушить все вокруг, лишь бы не отвечать за свою роль в трагедии.

Вот теперь она ударила точно.

Не в документ. В образ.

Я повернулась к ней.

— Леди Морозная, вы утром сказали, что Северный маяк не любит тех, кто приезжает за чужими ответами.

— И?

— Вы знали, что там есть ответы?

Она чуть сузила глаза.

— Это фигура речи.

— У вас их много. Вчера вы упомянули синие оттенки в связи с маяком. Сегодня снова говорите так, будто знаете, что именно можно найти на месте. Вы не военный мастер и не смотритель маяков. Откуда у вас такая уверенность в деталях дела?

Ладислава не побледнела. Она была слишком опытна для этого.

— В столице говорят многое.

— Тогда назовите человека, который говорил о синих кристаллах.

— Я не обязана вспоминать дорожные сплетни под вашим допросом.

— А я не обязана считать сплетнями то, что совпадает с найденными следами.

Кленецкий сразу вмешался:

— Госпожа Воронец, совет не позволит вам нападать на леди Морозную.

— Я не нападаю. Я задаю вопрос свидетелю, чьи слова совпали с обстоятельствами дела.

— Леди Морозная не свидетель.

— Тогда зачем она сидит за столом совета?

Пауза вышла короткой, но заметной.

Ладислава медленно убрала руку со стола.

Аскольд сказал:

— Вопрос госпожи Воронец законен. Леди Морозная прибыла как представитель северного дома и советная сторона. Ее сведения подлежат протоколу.

Кленецкий посмотрел на него уже без всякой мягкости.

— Генерал, я настоятельно рекомендую вам не забывать, что ваша личная связь с госпожой Воронец ставит под сомнение каждое ваше слово в ее пользу.

Вот оно.

Истинный отклик вышел на стол, хотя никто еще не назвал его прямо.

В зале стало неприятно тихо.

Я почувствовала, как печать на запястье потеплела. Не вспыхнула. Словно ждала, что я позволю кому-то другому решить, что значит эта связь.

Я не позволила.

— Запишите, — сказала я. — Глава Высокой канцелярии пытается представить истинный отклик как основание не учитывать позицию генерала Воронца.

Кленецкий повернулся ко мне.

— Я этого не говорил.

— Тогда уточните, что именно вы имели в виду под личной связью.