Двое людей стояли у стены справа. Серые плащи, закрытые лица, короткие мечи. Еще один у входа в боковой проход. Не много. Значит, Кленецкий полагался не на силу людей, а на саму дверь.

И на меня.

— Вы устроили слишком сложную ловушку, — сказала я. — Для человека, который так любит порядок.

— Порядок всегда выглядит сложным для тех, кто видит только свою боль.

— Девять человек у маяка тоже не видели вашей прекрасной схемы. Они просто умерли.

В его лице ничего не изменилось. Это было хуже злости.

— Их смерть была трагедией.

— Удобное слово.

— Не все последствия можно удержать, когда работаешь с древними договорами и родовыми силами.

— То есть вы не планировали гибель, но заранее приготовили виновную жену, развод, лекаря, обрезанный кристалл и подложные печати?

Кленецкий снял перчатку с правой руки и положил на столик.

— Я планировал вернуть северные маяки под контроль государства, а не капризных родов. Ладожские прятали текст договора. Морозные держали скобу как семейную игрушку. Воронцы считали огонь своим правом. В итоге вся граница зависела от обид, браков, страхов и старых клятв.

— А вы решили заменить это канцелярией.

— Законом.

— Подложной печатью.

— Инструментом.

— Синими кристаллами.

— Проверкой слабого места.

— И трупами.

Он посмотрел на меня почти с сожалением.

— Вы умны, Дарина Яровна. Но все еще говорите как человек, которому нужна личная чистота в деле, где речь идет о границе.

— А вы говорите как человек, который решил, что чужая смерть становится чище, если записать ее в интересы государства.

Впервые его взгляд стал холоднее.

Хорошо.

Значит, не все слова проходили мимо.

— У вас нет Морозной скобы, — сказал он.

Я не ответила.

Он сделал шаг ближе.

— Не надо прятать. Хранилище уже сказало. Вас принесло без полной скобы. Вопрос только в том, где она. У Воронца?

Я молчала.

Кленецкий усмехнулся.

— Конечно, у него. Прекрасно. Значит, он придет. Истинный отклик сделает то, что не сделали мои распоряжения.

— Он не настолько глуп.

— Нет. Он уже доказал, что стал осторожнее. Но вы здесь, под землей, в месте, которое тянет его огонь. Он придет не из глупости. Из выбора.

Я ненавидела то, как точно он сказал это слово.

Выбор.

Он понимал слишком много. Не чувства, нет. Люди вроде Кленецкого не верили в чувства как в самостоятельную силу. Но он прекрасно понимал, что сильный человек может войти в ловушку не потому, что не видит ее, а потому что иначе предаст себя.

— Если вы ждете Аскольда, зачем разговариваете со мной? — спросила я.

— Потому что дверь Ладожских не открывается одной силой. Ей нужна воля ключа.

— Моей воли у вас нет.

— Воля — понятие гибкое.

Он взял со столика маленький флакон с серым налетом внутри.

Печатный пепел.

Кожа на запястье сразу стала холодной.

Я заставила себя не отступить.

— Осторожнее, — сказала я. — Если вы снова зажмете печать, хранилище решит, что ключ связан. И не откроется.

Кленецкий улыбнулся.

— Вы быстро учитесь.

— Я всю жизнь училась замечать, где подделка портит собственную задачу.

— В вашей другой жизни?

Слова ударили неожиданно.

Я посмотрела на него.

Он знал.

Или догадывался достаточно, чтобы ударить.

— Да, госпожа Ладожская. Ключ ушел дальше, чем я рассчитывал. В мир без нашей магии. Сначала я счел это отчаянной ошибкой прежней Дарины. Потом понял: она выбрала человека, который умеет читать ложь без печатей. Очень сильный ход для умирающей женщины.

Мне пришлось сжать пальцы, чтобы не выдать, насколько больно прозвучало это “умирающей”.

— Она была жива, когда позвала меня.

— Едва. И не для долгой жизни. Канцелярский лекарь только ускорил то, что уже началось после разрыва печати. Вы не украли ее тело, если вас это мучило. Она действительно позвала вас. А я действительно недооценил женщин рода Ладожских.

Он сказал это почти уважительно.

От этого стало мерзко.

— Вы не имеете права говорить о ней так.

— Право не всегда дают. Иногда его берут.

— Именно поэтому вы проиграете.

— Нет. Именно поэтому я столько лет выигрывал.

Он подошел к двери хранилища и провел рукой по серебряному гнезду для ключа.

— Где кольцо?

Я молчала.