Без слов, без предупреждений — просто притянул к себе, крепко, решительно. Его руки обвили мою спину, прижали к его телу, и я вдруг оказалась захваченной этим теплом, этой твердостью, этой непрошеной, но нужной опорой.

Я судорожно вдохнула — и носом уткнулась ему в грудь. Запах — дым, кожа и что-то… его. Настоящее.

И от этого запаха стало легче. Не безопасно — нет. Но хоть чуть-чуть — тише.

— Может, — пробормотал он над моим ухом, — это и правда глупо.

— Может — и странно.

Он крепче обнял.

— Но я никому не позволю навредить тебе. Никому, слышишь?

И в этих словах не было пафоса. Только твёрдость.

И что-то внутри меня — впервые за долгие дни — позволило себе чуть-чуть расслабиться. Хоть на миг.

Потому что я ему верила.

Его голос всё ещё звучал у меня в ушах, низкий, твёрдый, обволакивающий, как оберег. Я не знала, что ответить. В груди теснилось слишком много — страх, смятение, неверие, и вдруг, почти на грани, — желание.

Он не отстранялся. Не отпускал. Его руки лежали на моей спине, неподвижные, но такие тёплые, что под пальцами казалось — кожа плавится. Я подняла голову. Медленно. Осторожно. Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами стал тяжёлым, влажным от несказанного.

Я не думала.

Не выбирала.

Просто потянулась вперёд.

Наши губы встретились резко, будто оба сорвались в ту самую секунду, когда было уже невозможно держать себя в руках. Он поцеловал меня так, будто пытался вложить в этот поцелуй всё: запретное, вытесненное, сдерживаемое.

Это был не нежный, не робкий поцелуй.

Это был голод.

Его ладонь легла на мою щёку, вторая сжалась у меня на талии, притягивая ближе, сильнее, будто боялся, что я исчезну. А я… я жадно отвечала, пальцы вцепились в его рубашку, дыхание смешалось с его, губы дрожали, но не от страха — от острого, безумного желания быть ближе.

Я чувствовала, как его поцелуй меняется — становится глубже, медленнее, насыщеннее, как он пробует мои губы, будто запоминает. Я открылась, не сопротивляясь, впуская его язык, дрожа под напором этого первого, настоящего касания.

И в этом поцелуе было всё — растерянность, отчаяние, упрямство, нежность, и тот странный жар, который прожигал нас изнутри, от самой метки.

Он оторвался первым, тяжело дыша, прижавшись лбом к моему.

А я стояла с закрытыми глазами, чувствуя, как горят щёки и как бешено стучит сердце.

Он прошептал:

— Прости… если было… слишком.

Я только покачала головой.

— Нет. Не слишком.

И, может, даже — слишком мало.

Он снова склонился ко мне и коснулся губами моих — коротко, чуть сдержаннее, но всё равно с тем же жаром, который ещё тлел внутри. Этот поцелуй был мягким, но будто ставил точку — не в нас, а в сомнениях.

— После тебя, — прошептал он, отступив на дыхание, — я не могу смотреть на других женщин. Они все… не ты.

Слова упали тихо, как камешек в воду.

И я едва заметно улыбнулась. Не из-за похвалы. Не из-за чувства победы. Просто от того, как он это сказал — искренне. По-мужски просто. Так, как никто не говорил мне раньше.

Но улыбка быстро угасла.

Что-то внутри сжалось.

— Есть ли… женщина, которая пострадала от этого? — спросила я тихо, почти не слышно.

Он помрачнел. Взгляд ушёл в сторону, пальцы сжались в кулак.

— У меня есть невеста, — выдавил он.

Словно удар в живот. Резкий, под дых.

Я будто перестала дышать. Всё тело напряглось, внутри стало пусто и одновременно тесно. Я отвела взгляд, сделала вид, что это ничего не значит.

Но это значило.

Почему-то — слишком много.

— Ты… любишь её? — задала я вопрос, зная, что не хочу знать ответ.

Он покачал головой.

— Нет. Это… обязательный союз. Родители договорились. У неё хорошее происхождение, «чистая кровь». Так надо. Но я не могу к ней прикоснуться, — добавил глухо. — Каждый раз, когда смотрю на неё… вижу тебя. Только тебя.

Я слышала эти слова. Понимала их.

Но сердце будто не хотело принимать.

Потому что это значит — всё временно.

Этот дом. Эти прикосновения.

Эти поцелуи.

Наша связь — сильная, жгучая, настоящая — всё равно будет раздавлена правилами, долгом, фамильными ожиданиями и кольцом на чужом пальце.

Мы не будем счастливы. Никогда.

И осознание этого опустилось на меня, как ночь — тяжело, неотвратимо.

Даже лес с его проклятиями казался в тот миг честнее.

С другой стороны…

Разве могла ведьма всерьёз ждать от инквизиторов чего-то иного?

Чего, скажите? Белого платья?