Потому что она — моя. Наша. И мы её не отдадим.

Арно, стоявший рядом со мной почти недвижимо, спросил:

— Кто будет проводить допрос?

Отец поднял взгляд от бокала с настойкой, который держал в руке, и с любопытством уставился на нас. Его бровь чуть приподнялась, будто он не ожидал этого вопроса, а потом в его взгляде мелькнул тот самый хищный блеск, что всегда появлялся, когда он чуял добычу — или интригу.

— Вообще-то, — начал он, неспешно, как бы взвешивая каждое слово, — этим должен заниматься командор Севин. Он назначает палача и наблюдает за процессом. Всё строго по уставу.

Он сделал паузу, глядя то на Арно, то на меня, и в уголках его губ появилась лукавая полуулыбка.

— Но… если вы, мальчики, хотите принять участие — я могу договориться. Севин мой должник. Думаю, если я объясню, что это для вашей практики… он закроет глаза. Особенно если вы скажете, что хотите испробовать технику допроса, о которой вас учили в Академии.

Я почувствовал, как всё тело напряглось, будто внутри пружина резко сжалась до предела. Но это была не тревога и не страх за то, что придётся войти в мрачную каменную темницу. Нет. Это был ужас от другой мысли — от того, что она увидит меня там.

Увидит не как спасителя. Не как того, кто обнимал, целовал, шептал, что всё будет хорошо.

А как инквизитора. Одного из них. Почему-то не хотелось больше быть частью этого. Не когда она жертва.

Она увидит меня, как предателя, пришедшего сделать то, что, по её мнению, я с самого начала должен был — причинить ей боль.

И я знал…

Её взгляд, когда она поднимет глаза и увидит меня среди тех, кто пришёл за её криками, среди тех, кто должен сломать её — будет не выстрелом, нет. Будет приговором.

И мне придётся это выдержать.

Потому что если мы не придём — мы потеряем её.

А если придём — она может перестать верить.

Я стиснул зубы до боли в челюсти.

Отец прищурился:

— Ну что? Хотите? Это… исключительная возможность, парни. Вам не доверяют такие вещи просто так. Особенно новобранцам. Но вы — не просто новички. Вы — гордость наших домов. Потомственные инквизиторы.

Мы с Арно переглянулись. Ни один из нас ничего не сказал вслух. Не требовалось.

Мы оба знали. Мы должны быть там.

Я кивнул.

Арно — вслед за мной.

— Хотим, — сказал я твёрдо. Голос не дрогнул, хотя внутри всё уже пылало. — Хотим присутствовать.

Отец довольно хмыкнул, откинулся в кресле, отпил из бокала.

— Отлично. Значит, завтра с рассветом — в заставу. Постарайтесь не опоздать. Ведьма вроде как молодая, не думаю, что выдержит долго.

А я стиснул зубы, чтобы не показать, как всё во мне кипит.

Держись, Ария. Мы идём за тобой. Даже если входим в ад — за руку с дьяволом.

Ария

Темница была сырой, узкой, и пахла так, будто в этих камнях веками гнила не только влага, но и сама надежда. Камень подо мной был ледяным, и даже тонкая подстилка из соломы не спасала от пронизывающего холода. Я сидела, сжавшись, как могла, прижав колени к груди, будто пыталась спрятаться в себе самой, словно это хоть как-то могло защитить.

Тьма была почти полной — только откуда-то сверху сквозь щель в решётке лился тусклый, дрожащий свет факела, отбрасывая длинные тени на стены. Они ползали, шевелились, превращались в чьи-то руки, когти, лица — и я то и дело вздрагивала, не в силах отделить реальность от кошмара.

Мне было страшно.

Так страшно, как ещё не было ни разу с тех пор, как я попала в этот мир.

Я дрожала не только от холода — от безысходности. От того, как легко оборвалось всё, что мы только начинали строить.

Вместо укрытия — западня.

Вместо безопасности — кандалы.

Вместо обещаний — тишина.

Они не пришли.

Никто не пришёл.

Я старалась не думать о них.

О Лансе. О Арно.

О том, как они смотрели на меня.

Как я верила…

Глупая, глупая ведьма.

Но в груди всё равно теплела память — упрямая, яркая, как искра в золе.

Память о его поцелуях. О том, как он держал меня, как шептал, что всё будет хорошо.

И теперь… если он появится здесь…

Я не смогу понять — он пришёл спасти или сломать?

Слёзы подступили к глазам, и я уткнулась в колени, позволяя себе быть слабой хотя бы здесь, хотя бы в этой темноте, где никто не увидит.

Грусть накрыла, как пелена, и внутри поселилось одно-единственное, мучительное слово:

Почему?

И где-то внутри, сквозь эту темноту, сырость и страх, вдруг прозвучал их голос — один, потом второй, сливаясь в единое эхо воспоминания:

«В следующий раз ты будешь просто ведьмой, а мы — просто инквизиторами. И ты не убежишь.»